Они разбили лагерь на диком пляже под Туапсе. Местные называли его Хрустальным в честь ручья, который стекал с горы. Берег был в гальке и скользких валунах. Между ними лежали крабы. Туристы надевали плавательные маски и барахтались на волнах, чтобы посмотреть на крабов под водой. Ян занял маску и тоже нырнул. Крабы под водой делали то же, что и на суше. Сидели между камней.

— Это то место? — спросила Кира.

— Да.

— Тот самый пляж?

— Ага.

— Сюда мы и ехали?

Ян кивнул. За несколько дней он обошел всю округу. Люди, которые останавливались ниже по берегу, жаловались, что скала загораживает им утреннее солнце и они не могут загорать в безопасное время, а вечером та же скала загораживает им закат. Те, кто останавливался выше, жаловались на нудистов и других туристов, которые справляли нужду по кустам. На каком-то уровне Ян отдавал себе отчет в том, что это странное место назначения.

— И почему мы сюда хотели?

— Море. Тут море.

— Море везде. Я имею в виду, море большое. Все его побережье — это море. Почему мы хотели именно сюда?

— Я просто нашел эту точку на карте. Сюда приезжают другие вэнлайферы. Может, потусим с кем-нибудь. А что, тебе тут не нравится?

— Да нет. Просто теперь, когда мы здесь, кажется глупым, что всю дорогу мы ехали именно сюда.

— Давай я поищу другую локацию.

— Не надо.

— Но тебе тут не нравится.

— Нет, дело не в этом.

— А в чем?

Кира помолчала, потом улыбнулась:

— Все хорошо. Мне здесь нравится.

— Точно?

— Ага. Пойдешь еще купаться?

Ян зашел вслед за Кирой в воду. Вдалеке был буек, до которого он обычно плавал. Он видел, как тот вырос сбоку и исчез. В дымке над водой терялись катера. Ян лег на спину. Что-то тяжелое было внутри него, и казалось странным, что он не тонет, а дышит розоватым воздухом. Гаснущей красотой. Он закрыл глаза, и через минуту все стало легким. Простым. Ничего в этой жизни не было сложным.

Соленое солнце щипало глаза. Ян и Кира взяли вяленого леща и баклажки разливного пива, сели на берег и наблюдали закат.

Ее стертые костяшки покрылись коростой. Несколько дней Кира почти не могла двигать правой кистью, и Ян хотел отвезти ее в травмпункт, но Кира ни за что не поехала бы. Только если бы ей позвонили по поводу операции, но телефон молчал. Боль уже начала стихать, и кисть снова двигалась, значит, это не был перелом.

— Тебе тут нравится? — спросила Кира.

— Да вроде да. А тебе?

— Не знаю.

— Ну это, конечно, не то чтобы курорт.

— Ага.

— Но как будто дело не в самом месте.

— Да-да. В образе жизни.

— Что? Нет, я про то, что мы просто не можем расслабиться из-за всего.

— А.

— А ты про что?

— Не знаю. То есть так ты теперь хочешь жить? Типа, вот так? Вот здесь?

— Необязательно здесь. В том и кайф, что можно ехать, куда захочешь. Я думал, тебе хочется того же.

— Ну да. Просто теперь мы здесь, и я больше не знаю.

Ян глубоко вдохнул.

— Я думаю, — сказал он, — что дело просто в… ну сама понимаешь. Мы просто не можем расслабиться.

— Наверное.

— Может, позвонить в больницу?

— Я думала об этом, но это так не работает. Это они тебе звонят, а не ты им.

— А если они никогда не позвонят?

— Думаешь, они не позвонят?

Именно так Ян и думал, но, прежде чем сказать вслух, заметил последний узкий свет. Солнце заходило, и облака, которые были выше, уже наливались асфальтом, в то время как горизонт еще розовел в протяжной, безграничной легкости, и Ян ощутил в воздухе хрупкость как бы всего сразу.

— Да нет, — сказал он, — должны позвонить. Мы собрали все подписи.

Кира положила голову ему на плечо, и Ян чувствовал, как ей приходится напрягать мышцы, чтобы держать себя в этом положении, том самом, которое должно приносить покой. Что-то надорвалось внутри него. Он не знал, что именно. У него не было привычки анализировать. Когда что-то надрывалось в нем вот так, он воспринимал это как данность. Как еще одну яму на дороге, по которой ты ездишь каждый день. Ян был уверен, что люди делятся на два типа: те, кто залетает в эти ямы, и те, кто их объезжает. Он объезжал. Кира ушла в фургон, а он остался допивать пиво.

Когда оно кончилось, он достал виски. Если бы кто-то спросил его, что он делает, он бы, не задумываясь, ответил, что проводит лучшее время своей жизни. Но не было никого, кто бы мог его спросить. Только на соседнем пляже, на другой стороне ручья сидела какая-то компания с собакой. Они открыли багажник и включили «Любэ». Собака лаяла, а мужчины пели русскую и зарубежную попсу. Ян сидел и не любил их, это было не чувство, а занятие — активно кого-то не любить. Он провел за ним достаточно времени, чтобы увериться, что ни за что не уснет, пока они не заткнутся, и он был достаточно пьян, чтобы сказать им об этом. Даже успел прочистить горло, но просвистели ракеты, и небо вспыхнуло взрывами. Всего на несколько секунд. Потом все погрузилось в ночь. Стало тихо, и тишина не была такой, какая бывает в природе. В ней совсем не было звуков. Только звон, но он был состоянием тела, дрожью перепонок. Это не был звук. Не было звуков. Не было жизни. Казалось невозможным, чтобы что-то когда-то зазвучало снова в этом разорванном мире, но во всей этой черноте разразился мужицкий вопль.

— Мы сильнее всех! Мы сильнее всех! Во-о-о-о-о!

Ян не стал ничего говорить. Вопреки собственным ожиданиям, которые представлялись ему здравым смыслом, улегшись на кровать, он моментально заснул. Ему ничего не снилось. Была только темнота, и он чувствовал ее жар внутри своего тела.

— A!

Кровь толкалась в венах, как если бы кто-то пил ее залпом. Кира слышала глотки под кожей.

— Что? Что такое?

В окошко смотрел бородатый мужчина. Тонированное стекло зеленило его лицо, но даже не по цвету, а по форме можно было различить фингал под глазом. Кира не стала отвечать, потому что не знала, что, собственно, говорить. Ей казалось, если она покажет на него пальцем и Ян посмотрит, он ничего не увидит, и это было страшнее всего.

— О, — сказал Ян, — Эдя.

Ян открыл окошко. Его заспанное лицо было в похмельной припухлости, но изнутри взглядом и голосом пробивалось нечто схожее с тем, что заставляет цветы распускать лепестки на рассвете. Экзистенциальная жизнерадостность.

— Эдуардо, — проговорил Ян глубоким голосом и перешел на нормальный: — Ты че пугаешь?

— Так чтоб не расслаблялся. Время видел? Ты не в Питере, чтобы спать по-питерски. Ой. — Эдя заметил Киру: — Извините, думал, он тут один.

Чем больше Кира на него смотрела, тем меньше он походил на того мужчину в больнице. У них не было ничего общего. Эдя был седой.

Эдя путешествовал с Наталией, своей женой. Ян с Кирой простояли с полчаса возле фургона Эди и Наталии, пока те показывали, куда сунули баки для чистой и серой воды, как организовали себе теплый душ и где установили автономную печь. Между всеми было взаимное уважение, которое основывалось совершенно непонятно на чем.

— А с глазом-то у тебя что? — спросил Ян.

Наталия закачала головой.

— Друзья, — начал Эдя, — видели ли вы когда-нибудь лосиных вшей?

— Нет.

— Они как мухи, только плоские и передвигаются боком. — Эдя продемонстрировал движение, но больше походило на краба.

— Это похоже на краба, — сказал Ян.

— Они цепляются своими клешнями, и фиг их отцепишь.

— Неприятные, да. Отдирать приходится.

— И они еще и бегают боком, — сказал Эдя и снова продемонстрировал крабий бег.

— И пытаются отложить в тебе яйца.

— Отложить яйца?

— Да, они для того и цепляются — чтобы отложить яйца.

— Так, — сказал Ян, — а глаз тут при чем?

— Я рассказываю. Мы вот только с Калевалы. По пути встали на ночевку. Вышли по лесу погулять, и вот я чувствую, что-то приземлилось. Наташа как увидела, бах — врезала мне.

— Да я снять пыталась, а ты прыгать начал.

Эдя с Наталией задержались на пляже на полнедели. Приезжали и другие автопутешественники, и все называли себя вэнлайферами в честь образа жизни, который вели в разной степени, как они сами говорили, трушности. Кто-то жил в машине всегда, кто-то только выезжал на выходные и в отпуск. Это были экс-работники ушедших западных брендов, разного рода айтишники, редкие люди, прямо или косвенно связанные с оборонкой, и такие, как Ян с Кирой. Те, которых сложно к чему-то отнести в обычной жизни, те, кто выпал из нее и теперь жил дорогой, называя домом место, где был припаркован автомобиль. На окошках их кэмперов буквально были наклеены стикеры Home Is Where You Park It.

Наталия сутками работала под маркизой на ноутбуке. По всей видимости, они жили жизнь мечты Эди на ее зарплату в IT-компании. Она была не против. Она сказала, что, если бы не менялся пейзаж и ей все равно приходилось бы сутками пялиться в монитор, она бы совершенно не понимала, зачем ей это делать.

Дни проходили у костра, на котором Ян с Эдей жарили еду в чугунной сковороде.

— Что это за рыба? — спросила Кира.

— Красная, — сказал Эдя. — Никогда не угадаешь какая.

— Выглядит как стейки форели.

— Похоже, да? Я сам когда в первый раз брал, был уверен, что это стейки форели.

— Это не форель?

— Нет.

— А что тогда?

— Селедка. Они просто покрасили ее в красный и назвали красной рыбкой. На вкус ок. Цена красная, а значит, прекрасная. Пока не знаешь, что это не форель, вообще заебись.

На следующий день Эдя с Наталией уехали, и Ян с Кирой снова остались одни. Они пристрастились ходить одетыми на нудистский пляж. Им обоим хотелось увидеть красивую обнаженную женщину. Ни за чем другим, кроме как посмотреть на нее.

— Что-то случилось? — спросила Кира.

— Что?

— Нет, я спрашиваю.

— Не знаю, а что случилось?

— Я не знаю. Я тебя спрашиваю.

— Откуда мне знать, что у тебя случилось?

— Блин, я ни фига не понимаю. Так случилось что-то или что?

— У кого?

— У меня. Блять. Забей.

Ян развел руками.

— Ладно, — сказал он.

Они проводили на пляже по полдня. Нудисты были либо старыми, либо мужчинами, и чаще старыми мужчинами. У них отвисало все, что только может отвиснуть. Женщина так и не материализовывалась, но Кира продолжала верить, что будет иначе. Они ее ждали. Столько мыслей, столько времени, столько надежд. Как могло быть так, что все это напрасно?

— Ты ведь меня не бросишь?

— Что?

— Я боюсь, ты поймешь, что я тебе не нужна. Найдешь кого-то попроще.

— Нет.

— Почему?

— Я даже не думаю в эту сторону.

Голый старик поднялся с разложенного на камнях полотенца и теперь стоял с распростертыми руками, как будто солнце могло его обнять и унести с собой. Что-то в том, как Ян на него смотрел, заставило Киру подумать, что Ян понимает его так, как она никогда не сможет.

— Мне кажется, та женщина, которую мы ждем, — сказал Ян, — это ты.

Кира покачала головой, но улыбнулась.

Ее завораживало наблюдать за мелкими занятиями, которые находил себе Ян. Он мог час искать палку, потом два часа строгать ее ножом, чтобы получилось копье, бродить с ним несколько дней и в итоге сломать пополам и бросить в костер. Это было причудливо. Забавно. Как смотреть за жизнью домашнего животного. В движениях Яна ощущалась нехватка высшего смысла.

Кира знала этот типаж. Таких людей. Таких, которые не верят, что с чем угодно можно что-то поделать, но все равно постоянно что-то делают просто потому, что им нужно что-то делать.

Глядя на него, Кира не сомневалась, что если не спрашивать себя «зачем?», то вопрос не будет повторяться в голове. Что все происходит в ее голове. Киру тянуло к Яну, потому что с ним она верила, будто может управлять своей жизнью вот так просто, не думая ни о чем. И она старалась ни о чем не думать. Это не она инициировала все эти мысли. Черные силуэты бородатых мужчин сами появлялись в кустах, на берегу, за окошком и даже в фургоне прямо напротив нее. Кира зажмуривалась, и они пропадали. Она не знала, что хуже — то, что они появляются, или то, что они пропадают только оттого, что она моргнула.

Кира стала реже разговаривать. Она будто не была уверена, стоят ли слова того, чтобы открывать ради них рот. Что-то еще было в ее голосе и взгляде. Какое-то недоверие к языку — не конкретно русскому, а самой этой функции, системе смыслов. Может, ничего из этого не относилось к Кире. Может, все это было про него. Ян не мог в этом разобраться. Молчание Киры звучало его голосом.

Все вокруг казалось странным и чуждым. Ян не ощущал принадлежности. Как будто все это происходило наяву, но он только очнулся от снов и как бы застрял между одним и другим. Он уже не помнил, что ему снилось, но явь еще не уложилась в смыслы. Просто дул мокрый ветер, кричали незнакомые птицы. Ему было тревожно, и он сам не понимал от чего.

Его мышцы находились в слабом, но постоянном напряжении. Это не было очевидно, но, поднявшись в фургоне обратно на трассу, Ян ощутил, как все в нем расслабляется — и грудь, и то, что под ней.

У них заканчивались продукты. Кира осталась в лагере. Впервые за долгое время Ян оказался один, и в этом было нечто духовно освобождающее.

Виляя по рядам парковки в поисках свободного места, он чувствовал взгляды прохожих. Жадное присасывание глаз к стенкам фургона. Супермаркет, без всяких сомнений, находился под крышей, и не было необходимости надевать солнцезащитные очки, но Ян все равно нацепил авиаторы и вышел на улицу в своих коротких джинсовых шортах. Что-то невидимое пощипывало волосы на руках, как будто он стоял под высоковольтными проводами. Во рту был алюминиевый привкус. Ян наслаждался этим состоянием, этой аурой крутости, между полок с продуктами, на кассе и по дороге к машине.

На обратном пути он заглядывался на здания. После того, как долго видишь только воду, камни и песок, все эти постройки кажутся причудливыми и невероятными. На одной было написано «ЧАСТНАЯ КЛИНИКА». «Частная клиника, — повторял про себя Ян. — Частная клиника». Он вдруг воодушевился и вместо того, чтобы проехать на перекрестке прямо, развернулся и заехал еще в несколько мест.

— Это что такое? — спросила Кира, когда он приехал.

У него в руках был вянущий букет цветов.

— Я их увидел и захотел привезти тебе.

— Чудесно. Спасибо. — Кира положила букет на раскладной стол.

— Их бы в воду поставить.

— У тебя, что ли, есть ваза?

— В багажнике есть ведро.

Кира зажмурилась, помяла переносицу, потом достала ведро, залила в него воду и поставила букет.

— Не звонили еще? — спросил Ян.

— Я бы сказала.

— Слушай, а что насчет частной клиники?

— Частной?

— Ага.

— Не знаю. Врач что-то говорила про то, что там тоже не получится.

— Да она просто пыталась тебя запугать.

В частной клинике не будет всей этой жести.

Просто платишь деньги, и все. Никаких вопросов.

— Наверное.

— Ну так что?

— Что?

— Позвонишь?

— Кому?

— В частную клинику.

Кира закрыла глаза и несколько раз глубоко выдохнула, прежде чем ответить.

— Можно не сейчас? Пожалуйста. Вообще нет сил.

— Да, конечно. Хорошо. Правда, у нас много времени нет.

— Ян.

— Я просто не знаю, вдруг там очередь на запись.

— Очередь на запись?

— Да.

— Я сейчас, в данный момент, конкретно в эту секунду, не готова ничего делать. Если ты так хочешь, можешь позвонить сам.

Он ходил взад-вперед с телефоном у уха, то и дело оборачиваясь к берегу моря. Кира сидела по-турецки и кидала камни, но не боком, а вверх, и те просто плюхались в воду и тонули.

— Мужской голос? Это потому, что я мужчина. Ну, я звоню по поводу женщины. Нет, не жена. А если бы была жена? Ну, мы в браке. Гражданском. Слушайте, погодите. Я просто звоню спросить: делаете вы эту процедуру или нет? А у кого осталась лицензия? Да понимаю я, понимаю. Я просто уже пару часов всем названиваю. У вас когда-нибудь затекала рука оттого, что вы держите телефон? Теперь представьте, что у вас затекла не одна рука, а две. Обе. Все руки. Ну тогда можете меня понять. И вам, и вам.

Ян зашел на сайт следующей частной клиники и, закурив, нажал на телефонный номер. У них тоже закончился срок действия лицензии.

— Короче, — сказал Ян, подсев к Кире, — все проблемы из-за региона. Если бы мы были в другом регионе, никаких проблем изначально бы не возникло.

— В какой регион надо поехать, чтобы не было проблем?

— Домой. В Марий Эл. Дома такие вещи делать проще.

Кира повернулась к Яну и замерла.

— Нет.

— Почему?

— Там Тамара. Моя мама.

— И что?

— Она все узнает.

— Ничего она не узнает. Как она узнает?

— У нее все эти связи. Я когда поищу что-нибудь в соцсетях, какую-нибудь петицию или репост какой-нибудь новости, ей звонят из МВД.

— Серьезно?

— У нее там друзья. И в больнице есть друзья. Повсюду друзья.

— И что такого, если она узнает?

— Нет, — все, что сказала Кира.

Море плескалось о камни. Первые секунды они обжигали, но потом охлаждались до температуры тела.

— Они реально ей звонят?

— Звонят или пишут. Я не знаю.

— И что говорят?

— Говорят, чтобы дочка была осторожнее. Чтобы не портила себе карму.

— Карму? Они прям говорят «карму»?

— Это то, что она мне передает.

Ян кинул камень, и он громко булькнул, прежде чем пропасть.

— Я иногда забываю, где мы живем.

— Это самое приятное, да? — ответила Кира. — Когда забываешь. Как все по-другому, когда ты просто не помнишь. Все сразу кажется возможным.

— У твоей мамы…

— Тамары.

— У твоей Тамары есть друзья в частных клиниках?

Кира помолчала с полминуты.

— Не знаю. Возможно, нет. Она не любит ничего частного.

— Ну вот и все.

— Что?

— Проблема решена.

— Как?

— У меня в частной клинике друг есть. Леша. Ну не прям друг. Одноклассник.

Кира начала кивать и, по всей видимости, не собиралась заканчивать.

— И еще кое-что, — сказал Ян.

— Ага?

— Давай поженимся.

— Чего?

Ян достал из кармана фиолетовый пакетик и вынул из него тонкое золотое кольцо. На пакетике еще был биркодержатель, Ян оторвал ценник, но пластмассовая нить не порвалась, и он просто убрал пакетик обратно в шорты.

— Ты серьезно?

— Ну да.

— Почему?

— Вроде очевидно.

— Я не понимаю, — сказала Кира и осмотрела его. — Ай ладно. Как хочешь.

— Да?

— Да.

Слова потеряли смысл. Это не то чтобы напрягало Киру. Ей было забавно. Все бла-бла-бла и бла-бла-бла. Что бы она ни сказала, все продолжится, как какой-нибудь мультик, где трактор задает зрителям вопрос и делает вид, что они ответили правильно. Только этого ей и хотелось. Она боялась, что сон кончится.

До Йошкар-Олы не шла прямая дорога. Это были куски разных трасс к Краснодару. Волгограду, Самаре, другим населенным пунктам, названий которых не знает никто, кроме тех, кто там живет. Путь не укладывался в голове Киры как что-то целостное. То пустошь и ямы, то оазисы цивилизации и будущего. Может, и не будущего, а чего-то параллельного. Новый асфальт, красные огонечки на отбойниках, светофоры с отсчетом времени — прямо в маленьких деревеньках с покосившимися домами и сырыми бревнами. Там же им иногда попадались подростки: они шли в модной одежде по огороженным тротуарам, толкались и показывали друг другу что-то в телефонах. Это ощущалось почти как мираж, и Кира гадала, видит ли Ян то же самое.

— Какой у тебя вообще план? — спросила Кира.

— В смысле?

— Ну мы же, наверное, не можем ездить так вечно? Нужна работа хотя бы.

— Ну да.

— Так какой план?

— По этому поводу я вообще не переживаю. Это тот аспект жизни, с которым мне везет.

— Работа?

— Ага. Всегда что-нибудь подворачивается.

— Типа, свадьбы?

— Да, свадьбы. Хотя я не хочу больше фоткать свадьбы.

— Почему?

— Меня это достало.

— А что достало?

Ян постучал пальцем по крышке кофейного стакана.

— Открыточность.

Он выглядел так, будто сказал все, что ему было сказать. Будто нашел то самое слово.

— Что это значит? — спросила Кира, когда Ян не продолжил.

— Открыточность?

— Да. Открыточность.

— То и значит. Тебе надо взять эту сырую реальность, выловить в ней моменты, редкие, очень редкие, когда всё так, как все хотят, чтобы было. Парень и девушка бегут по газону на фоне голубого неба. Обнимаются. Целуются. Как на открытке. Смотрите: любовь, счастье, молодость.

— Разве это так плохо? Ты ведь не… Я имею в виду, ты же их фотографируешь. То есть это реально происходит. Не то чтобы ты что-то придумывал. Ты просто ставишь акцент на каких-то моментах, фиксируешь их. Момент исчезает, а ты его сохраняешь. Это как искусство.

— В этом нет ничего от искусства. Часто ты видишь, чтобы по полю бежали парень в деловом костюме и девушка в огромном белом платье? Это просто шаблоны. Как сходить на фотосессию в фотоателье. Напялить какой-нибудь сарафан с кокошниками. Просто маскарад. В этом нет ничего реального. Нет их, настоящих отношений. Они могут даже любить друг друга, но у них не будет фотографий, где он готовит завтрак, пока она залипает в телефон. Где она складывает его грязные носки в корзину для белья. Каких-то реальных вещей. Никто такого не хочет. Реальной любви. Все хотят открытку. Чтоб как у людей. И это моя работа.

Свет фар будто освежевал леса, постройки, асфальт — все было белым, как будто костяным. Это пугало — даже не само окружение, а то, что они продолжали по нему нестись. Кире казалось, что они с Яном делают нечто безбашенное, когда едут по этой ночи на скорости сто километров в час.

— А что бы ты хотел делать? — спросила она.

— То, чего я хочу, не приносит денег.

— А чего ты хочешь? Представь, что за это платят кучу денег.

— Я не знаю. Мне сложно думать об этом так. Будто все возможно. Это наивно.

— Ну а ты представь. Ты можешь заниматься чем угодно, и за это будут платить столько же, сколько за свадебку. Или больше. Чем бы ты занялся?

Ян помолчал. Его лицо загоралось в свете фар встречных машин и гасло, когда они проезжали.

— Ну, я бы хотел вот так ездить. Фоткать то, что вижу. Открывать новое.

— Ага. Хорошо. Пока немного абстрактно, но уже что-то.

— Это в любом случае неважно. В этом нет денег.

Они заехали в очередной пустой населенный пункт. Магазины были закрыты. Местная заправка светилась, и под всеми ее лампами бросалось в глаза отсутствие и машин, и людей, и всего остального, для чего есть люди и для чего им нужны машины.

— Слушай, — сказала Кира, когда они вернулись в темноту, — ну а правда. Что мы будем делать дальше?

— Приедем в Йошкар-Олу, я встречусь с Лешей. Это тот одноклассник, который работает в частной клинике. Его, правда, сложно выловить. Может, устрою мальчишник, тогда он придет.

— Мальчишник?

— Иначе придумает отмазку, почему не может встретиться. А по телефону я такие вещи обсуждать не хочу. Но на мальчишник он прийти должен.

Кира достала из салона пятилитровку воды и сделала несколько глотков. Ее не то чтобы перестало тошнить, но она отодвинула момент, когда вырвет. Как будто переставила будильник.

— Я, наверное, спрашивала более глобально. Что мы будем делать дальше-дальше?

— А чего ты хочешь?

— Не знаю. Я просто хочу будущего. Какого-нибудь будущего.

Ян потыкал маршрут на телефоне, забравшись пальцем на несколько сотен километров вперед. Кире сначала показалось, что в этом должен был быть какой-то водительский смысл, но, поразмыслив, она его не нашла. Ян просто занял себя этим секунд на пятнадцать без всякой на то причины. Потом он допил кофе и прочистил горло.

— Когда мне исполнилось лет двадцать, — сказал он, — я сидел на детской площадке во дворе съемной квартиры, пил медовуху и думал о том же самом — о будущем. Я всю жизнь только это и делал — думал о будущем. Но только в тот вечер я осознал, что раньше думал о будущем неправильно.

— Это как?

— Не знаю. Будущее, которое я до этого для себя представлял, не стало реальностью. Не стало настоящим. Значит, я делал что-то не так.

— А что ты представлял?

— Не помню. Но это явно была не съемная хрущевка в Йошкар-Оле, иначе вся эта цепочка мыслей не образовалась бы в тот вечер в моей голове.

— Ага, ладно.

— Ну и вот я решил подумать о будущем по-другому. До меня тогда дошло, что через десять лет мне будет тридцать. Ужас. Я понял, что, если срочно что-то не сделаю, зря потрачу жизнь.

— В тридцать все только начинается.

— Тогда я этого не знал.

— Точно, тебе же было всего двадцать.

— Да. И вот я сидел и думал, чего, собственно, хочу к тридцати.

— Так.

— Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей, что по тем временам было то же самое, что счастье.

— Значит, ты хотел к тридцати стать счастливым?

— Нет. Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей. Я не говорил себе, что хочу счастья. Ты никогда не произносишь такие вещи вслух даже внутри собственной головы.

— Я произношу.

— А я нет. В общем, я сказал все это себе тогда и подумал, как бы это реализовать. Как начать зарабатывать сто косарей в месяц. Уехал из Йошки сначала в Самару, потом в Сибирь и в итоге в Питер. Сотку я начал зарабатывать уже два года спустя, жена появилась через три. И вот мне было двадцать три года, и все мои планы на будущее до тридцати уже сбылись.

— Наверное, ты был очень счастлив?

— Ну, я добился всего, чего хотел.

— Я не это спросила.

— Но я вроде как ответил, да?

Музыка не играла уже с час, но только теперь это, кажется, напрягло Яна, и он стал шуршать радиочастоты, пока не остановился на какой-то станции с рекламой.

— Можно стать дальнобойщиком.

— Что?

— Ну ты вот хочешь ездить много, фоткать. Можно стать дальнобойщиком.

— Ага.

— Почему нет.

— Нет. Это так. Просто желания.

— Мечты.

— Ага.

— Разве не здорово мечтать?

— Только если мечты сбываются. А так — пустое. Мечтаешь, ничего не сбывается, и тебе больно.

— Тебе больно?

— Нет. Я не мечтаю.

На дороге не было встречных машин. Никто не слепил Яна в задние зеркала, потому что сзади тоже никого не было. Пустошь. Свет фар перебивал свечение звезд.

По салону летал комар. Обычный маленький комар. От него звенело в правом ухе. Он никогда не подлетал слева, хотя там было открыто окошко. Было бы понятно, если бы комар хотел остаться в машине, но все, что он делал, — бился в правое окошко, потом направлялся к Яну и возвращался к месту, из которого выбраться наружу не мог. Ян отстегнул ремень безопасности, наклонился к дверце с пассажирской стороны и опустил для комара стекло. Тот сел под зеркало заднего вида и больше не двигался.

Ян вглядывался в горизонт, которого не было видно. Потом загорелся город. Переливался, дрожал. Дорога сворачивала, и вот свет уже был сбоку, вот уже позади, вот уже ничего. Только дальний свет фар.

— Ты чего довольный?

Ян поворачивался к обочине и выглядывал зеленые курганы.

— Ха, — сказал он.

— Чего такое?

— Это то место? — говорил он сам с собой. — Здесь или дальше? Наверное, здесь.

— Что здесь? Что дальше?

Только теперь он как будто вспомнил, что Кира сидит с ним в одной машине.

— Как-то раз я шел всю эту дорогу пешком.

— Вот прям всю дорогу?

— Ну, километров двадцать точно.

Его лицо стало серьезным, как будто он говорил о деньгах. Кира ждала пояснения, но Ян ушел в себя.

— И зачем?

Ян закурил в окошко. Он долго держал дым во рту, а потом медленно выпустил его наружу.

— Я пытался добраться домой.

Кира хотела спросить что-то еще, но Ян уставился в даль ровного, бесконечного поля, как если бы что-то увидел, и она тоже туда посмотрела, но там только голубело небо.

— Красиво, да? — сказал он.

— Ну… ну да.

— Вот это гора. Какая огромная гора — Казбеги.

— Что?

Ян тряхнул головой.

— Мне, наверное, надо поспать.

— Хорошо.

— Да.

— Стоп. Ты что, только что видел гору?

Ян кивал.

— Это я тебе еще не рассказывал про сосиски.

— Что?

— Ты спала. Они залетали в салон через лобовое стекло. Прям с дороги. Знаешь, они лежали на ней этой сосисочной полоской и вдруг полетели внутрь. Я сначала пытался их ловить, но потом до меня дошло, что дверцы-то закрыты — сосиски никуда из машины не вывалятся.

— Господи, — сказал Кира. — Давай сворачивай.

Они остановились в поле возле Волги. Ян прилег на кровать, что-то еще побормотал и уснул. Кира прогулялась вдоль берега и посидела, наблюдая, как плещутся мелкие речные волны. Казалось, что это окуни прыгают. Она провела несколько часов, просто осмысляя свое новое местоположение на карте. Жмурилась. Чувствовала этот рыбный запах реки. Ветер на теле, потоки которого будто зеркалили Волгу, и Кира ощущала себя внутри нее. Она открыла глаза и, глядя на высокие холмы на другой стороне, удивилась, что вчера здесь было море.

Воздух уже покраснел, когда Ян очнулся и подсел к Кире за раскладной столик возле фургона. Она достала ему сосиски, хлеб и майонез, и еда постепенно вернула Яна к жизни.

Телефон Киры зажегся и начал вибрировать по столу.

— Блин, мне надо ответить, — сказала Кира. — Я игнорю его уже пару дней.

— Ответь.

Кира взяла телефон. Она не стала уходить. Сидела там же и разговаривала каким-то другим голосом. Как будто ее обычный голос зажало между двумя людьми. Яна раздражало даже не это, а то, что Кира так давала понять, что он, Ян, здесь и все слышит. Лучше бы просто отошла и говорила спокойно.

— Ага. Да нормально. Нет, ничего-ничего. Ага…

Кира замолчала, и Ян слышал трескучий бубнеж из динамика. Он не мог разобрать слов, был только звук, и он походил на железнодорожный состав, плетущийся по населенному пункту. Кира встала и заговорила как обычно.

— Что это значит? Саша, что это значит? Ты серьезно? Блять.

— Что такое? — спросил Ян, но, как оказалось, про себя.

— Заебись блин. Пиздец. Класс. Ма-ла-дец… Моя вина? Ты совсем, что ли?.. Ну а чья еще? Ох, бедняжка. Тю-тю-тю. Так, все. Я вешаю трубку, иначе наговорю сейчас. Пока. Иди в жопу.

Кира стояла с телефоном в руке и едва заметно качала головой.

— Че случилось? — спросил Ян. — Все ок?

— Он разорился.

— Саша?

— Нет, блять, Паша.

— Окей. Вообще с нихуя.

— Прости. Саша, да. Его бизнес — все.

— Ремонт телефонов?

— Да.

— Бывает, че.

Кира обернулась, и какое-то осознание треснуло в ее глазах.

— Тебя-то почему это так расстраивает?

— Блять. — Кира села прямо там, где стояла. — Блять, блять, блять. Сука. Вот сука.

— Хэй? Кошка?

Кира прижала ладони к лицу, помассировала глаза, полминуты спустя вздохнула и посмотрела на Яна.

— В общем, — сказала она, — я не говорила тебе, потому что не думала, что это важно. То есть что это нас затронет. У нас была договоренность. Все было в силе. Но теперь он разорился. То есть, типа, прям совсем. Он продал машину и все такое. И, типа, все.

— Мне нужен контекст.

— Это Тамара придумала. Не то чтобы прям придумала. Но это она посоветовала. Да, это я пошла к ней советоваться, когда Саша это предложил. Скорее, попросил. Он попросил, и я пошла к ней, и это я решила сделать, как она сказала. Короче, это я виновата. Я. Да, я знаю, что виновата я.

— В чем? О чем ты говоришь?

— Кредит.

Кира молчала. Все так же сидела на земле и иногда поглядывала на Яна. Она закрыла нос и рот в конверте из ладоней.

— Сколько? — спросил Ян.

— Пятьдесят.

— Всего?

— В месяц.

— Зачем ты мне об этом говоришь?

Кира разводила руками, как механическая игрушка.

— Ты хочешь, чтобы я теперь за это платил?

— Что?

— У меня нет столько денег.

— Я и не прошу тебя ни за что платить. Я просто, блин, делюсь. Я только что об этом узнала и решила поделиться с тобой, потому что с кем еще?

— Я могу помочь в этом месяце, но потом нет.

— Я не прошу тебя ни с чем помогать.

— Не потому что мне жалко. Я просто не миллионер.

— Я знаю, и ты не должен ни за что платить.

— Так что да, в этом месяце у тебя все ок, но насчет следующего придется что-то придумать.

Кира достала сигарету из пачки Яна и закурила.

— Не нужны мне деньги, — сказала она. — Я устроюсь на работу.

Ян оставил Киру возле квартиры, которую ей раньше снимала компания. Срок аренды заканчивался через неделю, и там до сих пор лежали Кирины вещи. Сам Ян поехал на автомойку и в сервис. Фургон издавал какой-то кликающий звук, и это нужно было исправить.

Кира сходила в больницу и взяла справку о беременности, которая была нужна для заключения брака. Без нее пришлось бы ждать месяц, а они с Яном понятия не имели, что будет через неделю.

Узнав про кредит, он почему-то только больше захотел жениться. Его ход мысли был Кире абсолютно непонятен, но и ее собственная логика больше не казалась логичной, так что Кира подумала, что, может быть, он как раз думает здраво и все остальные разумны, одна только она ничего не понимает. Бродя между полок с продуктами, Кира решила, что ей не стоит лишний раз высказывать свое мнение, чтобы не выдать какую-нибудь ерунду. У нее в корзине лежал соевый йогурт и бутылка джина.

Народу в гипермаркете было много, и большинство толпились возле мясного отдела за ведерками свинины, курятины и говядины для шашлыков. Киру тошнило от одного только вида сырого мяса. Она забыла, собиралась ли взять что-то еще, и пошла прямиком на кассу.

— Всё? — спросила кассирша.

Кира кивнула, и кассирша назвала сумму.

— Сколько?

Кассирша повторила.

— Капец. Я даже ничего не взяла.

— Вот так.

— Капец.

— Могу убрать что-нибудь.

— Да, — сказала Кира, и кассирша взяла бутылку. — Нет, наоборот. И не надо вот только глаза закатывать!

Кира заплатила и пошла с бутылкой в руках на выход. Она только теперь заметила, как оглушительно громко в этом магазине. Что-то гулкое и плоское ударило ее по лбу.

— Да блять!

Она сделала несколько шагов назад, потом вперед — и снова. Автоматические двери отказывались воспринимать ее как живое существо.

Кире нужно было почувствовать запах земли. Да, ей нужно было лечь на нее. Медведевское поле было прямо напротив. Она перешла дорогу и забурилась вглубь. Все дрожало в горячем стрекоте. Кира раскупорила бутылку и села.

Из компании увольняли только по одной причине: за то, что люди не подходили по духу. Она, как HR, отвечала за этот самый дух. Ее задачей было набирать самоотверженных трудоголиков, готовых пожертвовать жизнью ради общего дела. Другими словами, Козерогов. Это она и делала и потому в анкетах кандидатов в первую очередь проверяла дату рождения.

Не то чтобы она всерьез во все это верила. Просто после многих лет работы в разных IT-компаниях Кира заметила, что, несмотря на презентации, питчинги, метрики, никто на самом деле не понимает, что и зачем они там делают. Набирая кандидатов по знаку зодиака, Кира, по крайней мере, придавала своей работе системный подход. Сама же она была Раком. Кира не удивилась, когда директор уволил ее по СМС.

Джин работал неплохо. Теперь она вспомнила, что хотела взять в магазине тоник. Точно, это должен был быть джин-тоник. Земля покачивалась, и небо давило как потолок на верхней полке плацкарта. Неразбавленный джин помогал слишком быстро. Бутылка была еще на три четверти полной, когда Кира сунула ее в сумку и пошла обратно.

Ничего, ничего. Все было ничего. Она должна была взять перерыв. Поискать себя в чем-то другом, что дало бы ей удовлетворение. У нее должен был быть муж, который бы ее обеспечивал. С него свадьба в ее любимом городе. С нее ребенок, которого он так хотел. У нее был план. Теперь его не было, но Кира видела очертания иного плана. Все, что с ней случилось, было частью этого другого, общего плана. Вселенная давала ей опыт. Все это было частью пути, который вел ее — но куда?

— Я открыта для удачи и изобилия, — говорила Кира, идя по асфальтированному тротуару на остановку. — Я открыта для удачи и изобилия. Я открыта…

Маршрутка подъехала ровно тогда, когда Кира зашла под синий козырек остановки. Она положила монеты в ладонь водителя и села на место возле открытой форточки. Этот летний воздух. Сладкая пыль на губах. Нет ничего лучше. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Вдохнула и выдохнула. Защелкал поворотник. Маршрутка тронулась.

Кира увидела, как сзади на красный свет проскочила легковушка и теперь визжала гудком. Они продолжали катиться вперед. И вот — металлический поцелуй. Полетели осколки. Киру отбросило к двери. Когда она встала, окровавленная голова и руки водителя пытались что-то сказать худому парню снаружи, тоже помятому в кровь. Кажется, звучал чей-то голос, и Кира прислушалась.

— Ну ты че? Совсем, что ли? Ай! Ну ты че? — все, что он говорил, и это был голос водителя.

— Да что, блять, со всеми вами не так? — заорала Кира, но никто ее как будто не слышал.

Она нашла под сиденьем свою сумку. Дверь не пострадала во время аварии и автоматически отъехала в сторону, когда Кира потянула за ручку. Парень стоял сбоку от наполовину сплющенной легковушки, и, хоть и смотрел на нее, по глазам можно было понять, что спроси его, и он не ответит, что видит, не разберет слов и никогда не вспомнит эти несколько минут.

— Придурок! — крикнула Кира. — Я опаздываю! Я теперь опаздываю!

На горячем асфальте переливались осколки фар. Что-то тянуло водителя маршрутки к ним, и он подходил с разных сторон, останавливался и нагибался посмотреть. Казалось, что он боится на них наступить. Как будто они еще не разбились вдребезги. Кира прошла мимо него, и под подошвами хрустнул пластик.

Останавливались машины, и из открывающихся окошек выглядывали зеваки. Больше поглазеть, но заодно и спрашивали, чем помочь.

— Подбросите меня до города? Я опаздываю.

— В больницу, может? — спросил плотненький растерянный мужичок.

— Нет, там я уже была. Теперь надо в другое место. У меня, вообще-то, очень много дел.

Он ничего не сказал, и Кира приняла это за «да». Она села спереди. Он потянул было ремень безопасности на своем плюшевом теле, как бы намекая, чтобы она пристегнулась, но отпустил тут же, стоило Кире повернуться и упереться взглядом в его круглые голые щеки.

— Куда?

Как будто это и так не было очевидно. Кира вздохнула. Она старалась не раздражаться.

— Прямо!

Водитель ехал медленно первые пару минут, а потом попал в дрянную вереницу желтых светофоров — теперь до самого конца придется либо стоять на всех красных, либо проскакивать на желтый. Он выбрал второе.

Кира достала из сумки джин и глотнула. Предложила мужичку, но он опустил уголки губ и покачал головой. Она зачем-то сделала так же. Он заметил. И она заметила, что он заметил, и они оба думали, что именно по этой причине в машине наступила тишина.

Следующий перекресток — снова желтый. Они свернули на другую улицу, проехали по кольцу. Спереди светофор горел зеленым, но, когда они приблизились, он переключился на желтый.

— Невероятно, — сказала она.

— Я это называю желтой полосой жизни.

Кира расхохоталась, мужичок подключился, потом замолчал, а она все продолжала.

— Точно не хотите в больницу?

— Мы уже давно это проехали.

Водитель включил радио. Объявляли гороскоп: «Раки. Сегодня от вас потребуется гибкость и устойчивость одновременно. С первым у вас и так все в порядке, но вот со вторым придется потрудиться. Почему? Вы по-прежнему находитесь под прицелом звезд. На вас обращено много внимания, а потому на вас лежит много ответственности. Устойчивость поможет вам не свернуть на полпути к принятию важных для вас решений. Минимум до двадцатого числа у вас не получится спрятаться в своей раковине и отмахнуться от внешнего мира. Все будут от вас чего-то хотеть, и срочно. Потерпите. В итоге все это пойдет вам на пользу».

— Класс, — сказала Кира. — Вы кто по знаку зодиака? Стойте, дайте угадаю. Телец, да?

— Ага.

— Пропустили, значит.

— Ничего. — Водитель смущенно улыбался. — Я не верю во всю эту штуку.

Кира улыбнулась в окно той улыбкой, которая предназначена не для других, а для себя.

— Как и полагается любому уважающему себя Тельцу.

Офис находился в самом центре города. Внутри все было новое, свежее. Минималистичное. Хорошая недорогая столовка. Спортзал с бесплатной йогой в обеденный перерыв. Терраса на крыше с костровыми местами. Кондиционеры. Какая-то совершенно другая жизнь.

Кира помахала охранникам на входе.

— За документами! — сказала она.

Поднялась на третий этаж, в бухгалтерию. С кухни пахло пиццей. У кого-то день рождения. Еще один Рак.

— О, Кира, привет! — сказала бухгалтерша, но улыбка пропала через мгновение. — С тобой все в порядке?

— Привет-привет.

— Господи, что случилось?

— Ничего. Я за документами. Где они?

— Сейчас. — Она начала перебирать папки на столе. — Вот. Ты как?

— Пока-пока.

Бухгалтерша встала с кресла и взяла Киру за плечо прежде, чем та открыла дверь.

— У тебя стекло в волосах. Ты вся в крови!

Кира долго выдохнула. Посмотрела бухгалтерше в глаза, потом потянулась в сумку, сама толком не зная зачем, и это было слишком очевидно со стороны, так что бухгалтерша испугалась еще сильнее.

— Когда твой день рождения? — спросила Кира.

— Сегодня?..

— О-о-о, так это ты Рак! На. — Она протянула бутылку джина: — С днем рождения.

Бухгалтерша взяла бутылку. Руки у нее как будто дрожали, хотя, может, это были не они, а все остальное.

— Они все козлы. А мы Раки. От нас требуется гибкость и устойчивость. Понимаешь? Все пойдет на пользу, но сейчас надо быть устойчивой и гибкой. Пока.

— Кира!..

Пиццей пахло так, будто она была прямо перед носом. Кира свернула на кухню, но все, что она обнаружила, это четыре пустых стола. Она пошла на запах в коридор. На стене напротив кабинета директора висел черно-сине-красный флаг. По бокам от него — фотопортреты давних сотрудников в джедайских робах со световыми мечами. За углом шуршали, шептались и смеялись.

— Привет!

— Нет! Никакого «привет»! Засунь в жопу себе привет!

В первом же модуле онбординга, который Кира для них писала, говорилось про то, что в этой компании здороваются каждый раз, когда видят друг друга, даже если уже здоровались за день несколько раз.

Все замолчали. Там было человек тридцать. Они собирались поздравлять бухгалтершу.

— Вас-то я и искала! — сказала Кира шести коробкам пиццы в чьих-то руках. — Какая без мяса?

Из-за коробок выглянул парень и носом ткнул в нужную пиццу. Кира взяла ее и пошла назад, но в коридоре остановилась и обернулась.

— Премного благодарна, — сказала она.

Бухгалтерша уже стояла на кухне и, кажется, теперь очень об этом жалела. У нее за спиной висели плазмы с графиками продаж компании. Все, о чем они переживали. На ежемесячных общих собраниях рассказывали про что-то большее, про мечты, про изменения, которые они все вместе шаг за шагом приносят в этот город, регион, страну. Может, что-то из этого и было правдой, но все, о чем они как компания действительно переживали, — это вот эти графики на стене. Деньги, деньги, деньги. Кира трясла перед собой коробкой.

— Я скидывалась на все дни рождения. Все! — сказала Кира. — Это моя пицца.

Бухгалтерша понимающе кивала, и это показалось Кире диким, потому что сама она не понимала ничего.

Пока механики копались под капотом фургона, Ян сидел в зоне ожидания и, попивая кофе напротив телевизора с включенными боями, осуждал этот сервис, эту недодуманную концепцию с диванчиками, журналами, спортивными трансляциями и вдруг платной кофемашиной. Ему не было жалко денег на хороший кофе, но то, что он сейчас пил, явно должно было быть бесплатным.

Ему сказали, что звук, который издает фургон, это что-то очень настораживающее и по-хорошему надо заняться всем серьезно, лезть в двигатель и так далее и тому подобное. В чем именно заключалась проблема, они не знали. Выглядело это так, будто кое-кто просто хотел на нем заработать. Ян пожелал им хорошего дня и поехал на автомойку. Денег на ремонт двигателя у него в любом случае не хватило бы.

Уже стемнело, и сквозные пещеры мойки сияли ослепительным светом. Ян вставил несколько купюр в автомат и окатил фургон мыльной пеной, а потом смыл ее струей под давлением сто сорок бар, от которого сводило пальцы и кисть. Лицо и одежда были в мелкодисперсной воде. Ян ощущал себя не сырым, а свежим. Ему было прохладно, как чему-то нежному.

В водительской дверце лежала коробочка с резиновой тряпкой, Ян протер ею капот и стекла, чтобы не осталось разводов. Фургон поблескивал и пах чистотой.

— Как новенький, — сказал Ян и похлопал фургон по задней стенке.

Навигатор привел его к дому Киры. Он припарковался возле ее подъезда и сунулся внутрь, когда один из жильцов вышел наружу. Он не собирался заходить тайком, но так совпало. Закрыть перед собой дверь, а потом набрать домофон только для того, чтобы ее снова открыли, казалось ему идиотизмом.

Ян встал перед ковриком «WELCOME» у квартиры Киры и нажал на звонок.

— Ну и где ты был? — спросила Кира.

Только из душа. От нее пахло влажным шампуневым теплом. Ян не сразу заметил, что все ее лицо было в царапинах, как от кошачьих когтей.

— Снова, что ли, подралась?

— Ты, наверное, голодный. Дома ничего нет.

Ночью к городу подошел грозовой фронт, и три дня лил серый дождь. За ним ничего не было видно. Не хотелось ничего делать. Никуда выходить. Они курили в форточку и смотрели «Во все тяжкие». Ян не мог принять того факта, что Кира об этом сериале даже не слышала. Она не стала говорить, что больше любит читать книги, потому что это прозвучало бы снобистски.

Ян лежал на раскладном диване, как лежат все мужики — как будто никогда больше с него не встанет. В этой позе было что-то эротичное. Не сексуальное, а эротичное. Кира ложилась ему на плечо, и он обнимал ее. Они проводили так целые дни.

— Давай закажем что-нибудь? — спросила Кира.

— Типа, еду? С доставкой?

— Да.

— Ты серьезно?

— А что?

— Какое-то мажорство.

— А что такого? Ок, давай закажем продукты и приготовим сами.

— Гипермаркет перед домом. Буквально. Он прямо напротив дома. Свет вывески фигачит в окно.

— Но я не хочу никуда идти. Мне уютно. А на улице дождь!

— Ладно, хочешь заказать — давай закажем.

— Да, именно этого я и хочу.

— Я уже сказал: ладно. Ладно.

Кира открыла приложение на телефоне.

— Мажорство!.. — пробормотала она. — Ты в курсе, да, что заказывать доставку — это нормально?

— Что такое нормально?

— Что такое нормально? Серьезно?

— Да. Что это такое? Кто решает, что такое нормально?

— Я, — сказала Кира.

— Ну это все меняет.

— Это что значит?

Ян не ответил и вышел на балкон покурить.

— Я буду пиццу, — сказал он, когда вернулся.

Свет вывески гипермаркета еще его слепил, и его глаза смотрели в сторону Киры, но не на нее конкретно, а на всё сразу. От этого его лицо выглядело туповато.

— Я уже заказала.

— Что ты заказала?

— То, что хотела.

— И что это?

— Пицца.

Курьер оказался знакомым Яна, одним из тех, о существовании которых забываешь, пока снова их не встретишь. Это было странно. Не то, что он был курьером. Город небольшой. В этом ничего странного не было. Странным для Яна было то, что этот человек продолжал жить, хотя Ян ни разу не думал о нем все эти годы. Им обоим стало неловко. Они покивали друг другу с натянутыми улыбками и попрощались.

— Раньше он доставлял травку, — сказал Ян. — Еще в школе. Кажется, жизнь пошла вверх.

— Я понятия не имею, что стало с моими одноклассниками.

— Это не одноклассник. Просто учился в той же школе.

Кира вылупилась на Яна.

— Это очень важное уточнение. Спасибо, что прервал мою мысль.

— Сорян.

— Я знаю только про одну. Ударилась в родословную. Сделала генетические тесты всей семье, проехалась по родственникам в деревнях, изучила архивы. И вот теперь у нее есть древо рода, кажется, до начала девятнадцатого века.

— Фига себе.

— Да-да. Ты когда-нибудь хотел этим заняться?

— Родословной? Нет. Я не особо близок с семьей.

— Почему? У вас что-то случилось?

— Да нет. Как-то так получилось.

— Просто так? Само собой?

— Не знаю. Может, и было что-то. Папу сократили с завода, и с тех пор он, знаешь, как неживой. По сути мертвый. То есть он умер пару лет назад, но по факту — гораздо раньше. Ничто его не радовало. Ему не хотелось жить. И мне тоже не хотелось, когда я был рядом. Я просто не хотел никак с этим контактировать.

— А мама?

— Маме звоню иногда. Не видел ее не знаю сколько.

— Она здесь, в Йошкар-Оле?

— Нет, переехала в деревню, где раньше жила бабушка.

— Странно, да, что вот все так? Грустно как-то.

— Почему?

— Семья ведь должна быть самым важным или хотя бы чем-то важным.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Так говорят.

— Даже если бы я хотел составить родословную, ничего бы не вышло. Никого выдающегося у нас в роду не было. Все крестьяне. Еще и местные крестьяне, а значит, никаких фотографий, никаких дневников. Ничего. У меня нет этой привилегии — обладать прошлым.

— Привилегии. Какое умное слово.

— Да нет, оно в обиходе.

— В обиходе, — сказала Кира и двинула ртом, будто в нем было не слово, а конфета. — В обиходе.

— Это тебе тоже не нравится?

— Нет, все ок. По отдельности все ок. Я могу представить человека, который говорит «привилегии». И я могу представить человека, который говорит «в обиходе». Но это два разных человека.

— Я один человек.

— Каково это — объединять в себе две разные сущности?

— Спрашивает человек, который использует слово «сущности».

— И все же?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Кира осмотрела его, потом отвернулась и, обдумав что-то, кивнула.

— У нас, наверное, кто-то был, — сказала она. — То есть что-то можно восстановить. Но я вот смотрю на ту одноклассницу и не хочу.

— Почему?

— Ну знаешь, кажется, что, если ты берешься за такое дело и в итоге получаешь вот это знание, да, на несколько веков — кто ты, откуда, кто твои предки, — это должно дать тебе какое-то спокойствие, уверенность, не знаю, направление? То есть ты ведь можешь понять свое место в вечности. Как будто это должно все изменить. Твое восприятие.

— Может быть. Никогда не думал об этом.

— Так вот. А та одноклассница, она просто стала скучной теткой. Знаешь таких, которые вот про детей, которые находят оправдания всему на свете. У нее предки от репрессий кто погиб, кто уехал в концлагерь. И что ты думаешь? Она говорит, мол, все было не так страшно. Перегибы, все дела. Но в целом не так страшно, как все описывают. И так со всем! Все у нее не так однозначно, все сложно, многогранно и… просто ну на самом деле это значит, что все для нее в общем и целом ха-ра-шо.

— Знаю таких, да.

— И вот мне от этого не по себе. Что, если вечность — это, знаешь, такая подлая штука? Как океан. Все сглаживает. Страдание, счастье — все ничто. А это ведь не ничто. То есть для самого человека это всё. Наверное, я боюсь, что, если я осознаю вечность, тоже стану такой бесчувственной и бездушной. А сама о себе буду думать очень высоко.

Ян водил языком по зубам.

— Мда, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Просто все эти темы. Не то, о чем я привык говорить.

— О чем ты обычно говоришь?

— Типа, не с тобой, а с другими? Не знаю. О чем-то обычном.

— Нормальном?

— Да. Нормальном.

— Думаешь, я ненормальная?

— Я говорил не про тебя. Про разговор. Диалог. Вот, видишь? Ди-а-лог. Я никогда в жизни не произносил слово «диалог». Оно странно ощущается во рту.

— Теперь я странная?

— Слово, не ты.

— Ну я люблю говорить о таком. Простите, если это ненормально.

— Это не то, что я имел в виду.

— А что ты имел в виду?

— Я уже не помню.

— Я считаю, что нужно говорить обо всем. Обсуждать все. Делиться.

— Да. Да. Просто… зачем?

— Зачем? Серьезно?

— Да, зачем?

— А что ты предлагаешь — молчать? Чтобы все восемь миллиардов людей просто молчали?

— Нет. Не знаю. Просто я не знаю всех этих умных слов. Не умею крутить ими так, чтобы это звучало как что-то не ебать какое просветительское. Я просто говорю, как все говорят. О том же, о чем все говорят. И разговоры заканчиваются тем же, чем у всех.

— Чем?

— Ничем. Поболтали, и все. Разошлись.

— Значит, ты из этих, да, у которых все хорошо? Все нормально. Которые не паникуют. Все ок.

— Нет. Думаешь, я совсем тупой? Я понимаю, что вокруг полная жопа и мы в самом ее эпицентре. Я знаю это. Это понятно.

— И? Разве не нужно об этом говорить?

— Чтобы что? Чтобы выговориться? Давай выговоримся.

— Нет, чтобы найти выход. Решение.

— Слова ничего не решают.

— А теперь ты говоришь, что я наивная, да? Заебись.

— Нет. Опять же, это не то, что я имею в виду. Видишь, почему я не люблю все эти слова? Они вылетают из моей головы, попадают наружу и значат уже что-то совершенно другое. Кому такое понравится?

— Мне.

— Ну, потому что ты из этих.

— Из каких?

— Умных.

— Я бы так не сказала.

— Вот опять. Я бы так не сказала. Так бы сказал только умный человек.

— А как бы сказал тупой?

— Нихуя.

— Нихуя.

Ян перемотал серию на начало, потому что они всё пропустили.

— Будешь еще пиццу? — спросил он.

— Нет, доедай.

Вова, Никита и Данил молча сидели с пинтами пива за круглым столом и пялились в телевизор — не в один и тот же, а каждый в свой, тот, который висел прямо напротив, для которого не надо было выворачивать шею. Везде показывали футбол.

— Стрипухи будут? — спросил Никита.

— Только если за ваш счет, — сказал Ян. Он положил телефон на стол и включил громкую связь.

— Алло?

— Леш, — сказал Ян, — мы все тебя ждем.

— Я не могу, пацаны.

— Почему?

— Ну не могу.

— Почему?

— Я постирал все трусы.

Никита подавился пивом, и оно вылетело наружу фонтаном, будто он на самом деле был китом. Он прокашлялся и заржал.

— Это слишком тупая отмазка даже для тебя, — сказал Ян. — Ты что, серьезно пропустишь мой мальчишник? Разве ты не знаешь, что это особенный день? Что это апофеоз мужской дружбы? Вы должны проводить меня в новую жизнь.

— Я был на прошлом. Давай я приду, когда ты будешь жениться в последний раз?

— Как я и сказал, мы тебя ждем.

— Ян.

— Алексей.

— Пить я не буду, — сказал он и повесил трубку.

Зрелище за столом было печальное. Обрюзглые лысеющие мужики даже отдаленно не напоминали пацанов, которых Ян когда-то знал.

— Что с вами стало?

— Дети.

— Алименты.

— Беги, миленький, давай! — сказал Данил и сжал кулак. Последние полчаса он советовал телевизору, как играть в футбол. — Извините.

— Как выглядят нормальные мальчишники? — спросил Вова.

— Не так.

— Нужны стрипухи, — сказал Никита. — Поехали к стрипухам.

— Меня жена убьет. — сказал Данил.

— Меня тоже, — сказал Вова.

Они подняли бокалы и чокнулись. Когда приехал Леша, они решили, что единственное, что может спасти этот вечер, — это бархопинг по самым злачным наливайкам города, и отправились в кафе-бар «Дубай». Снаружи были нарисованы зеленые пальмы. Внутри одна небольшая комната с желтыми стенами, темными шторами и дряхлыми столами.

— Мы закрываемся, — сказал мужчина за небольшой барной стойкой.

— Мы быстро. Пять стопок водки.

— Я не буду пить, — сказал Леша.

Ян кивнул мужчине, мол, заказ прежний. Мужчина поставил рюмки на стол и налил водку. Все взяли, и Леша тоже.

— За новую жизнь, — сказал Ян, и все чокнулись.

Они вышли на улицу. Город потемнел и опустел. Фонтаны на бульваре выключились. Отдельные вывески горели яркими цветами и рекламировали страховые конторы, адвокатов, школы английского языка и алкашки.

— Ну ладно, — сказал Леша. — Еще по одной, и все.

Время не было очевидным, пока небо не стало светлеть, и так совпало, что последняя наливайка на краю города находилась вне власти частей дня — они скрылись от рассвета в подвале. Не было никого, кроме барменши и высокого тощего мужчины, но и тот не то чтобы был.

— А мне ведь завтра на работу, — сказал Леша.

— Завтра еще нескоро. У нас есть еще целое сегодня.

Это успокоило Лешу, его лицо расслабилось.

— Черт, — помолчав, сказал он, — так мне же не завтра, получается, а сегодня.

Ян повертел стопку пальцами, и его укачало.

— Это меняет ситуацию.

Они вызвали такси. Через пять минут вдали на дороге показалась машина, она замедлилась перед баром, словно собиралась остановиться, но вместо этого взревела и понеслась прочь.

— Он что, посмотрел на нас и уехал? Он реально просто уехал?

— Кажется, мы выглядим не очень.

Им не хватило оптимизма вызвать другое такси. Вместо этого позвонили знакомому. В салон все не поместились, поэтому Ян с Лешей полезли в багажник. Крышка захлопнулась, и мир погас, оставшись только ворсистыми стенками. Машина куда-то ехала, и они в ней тоже ехали куда-то.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал Ян.

— Про Киру? Про аборт?

— Да.

— Так мы уже поговорили раза три. Не переживай, все будет.

Ян повернулся туда, где должно было находиться лицо Леши, но там была одна пустота. Он испытывал радость и облегчение, для которых не мог найти слов.

— Как же я хочу на Бали, — сказал Леша.

— Кто не хочет.

— Я даже не про пляжи и море. Это тоже. Там очень красиво. Природа невероятная, но я… Блин, знаешь, они там… Я столько всего там видел.

— Что ты там видел?

— Там такая мистика.

— Мистика?

— Все эти обряды. Они каждый день молятся. Повсюду всякие духи.

— Ага.

— Мне чего-то здесь не хватает.

— Чего? Духов?

— Не знаю. Что тут у нас? Все эти гаражи с крышами из разной черепицы, ржавые ворота, дыры в асфальте. За ними хрущевка. Пускай даже новый дом. Новый дом выглядит как новая хрущевка — та же однотипная застройка, дешевые материалы, жизнь метражом в то, что кто-то определил достойным человека. А этот кто-то, наверное, вырос в хрущевке и считает, мол, а как же — достойно, это достойно, ведь я же так жил, а у меня жизнь достойная. Эта заниженная планка существования — вот что меня бесит. Выживать у нас уже считается жить хорошо. А жить действительно хорошо — этого мы даже не можем представить, у нас просто нет этого в голове. Мы смотрим тревел-блогеров на ютубе, и там эта жизнь, хорошая жизнь. Вот у них парк, вот у них жилье, в котором все продумано, вот у них велосипедные дорожки. Ты бы знал, как я мечтаю о велосипедных дорожках. — Леша замолчал.

Машина повернула, и их потянуло к одной стенке, потом к другой. Видимо, водитель не сбавил скорость перед лежачим полицейским, и Ян подлетел.

— Да, и у нас есть велосипедные дорожки, — продолжил Леша, будто его никуда не подбросило. — Только ты попробуй по ним поездить. Проехал пятьсот метров, и все, дальше на тротуар или по дороге с машинами. Тащишь по ступенькам велосипед. Нашел еще одну дорожку и радуешься, снова по ней едешь еще метров пятьсот. И все вот так, все вот так. Моменты хорошей жизни. Где-то это норма, базовый уровень, а у нас вау, люкс, премиум. Как будто это не норма, а что-то сверх нее.

— И что, на Бали не так?

— Что?

— Бали. Ты сказал, что хочешь на Бали. Там нормальные велодорожки?

— Там не нужны велодорожки. Там улицы — велодорожки. И там духи.

— Блин, съезди в деревню, там священные рощи. Куго, Юмо, все дела.

— Нет там больше ничего. Где-то в Кировской еще что-то осталось, но так, не то. Это не то.

— Не знаю.

— А тебе нормально? Тебе не хочется во что-то верить? Тебе это не нужно?

— Я верю.

— Во что?

— В энергию, — сказал Ян, — в энергообмен. Если ты делаешь что-то плохое, то и с тобой происходит что-то плохое.

— Как карма.

— Наверное.

Леша постучал по потолку багажника, как будто это была его голова.

— Но это не то, — сказал он. — Ты веришь во что-то еще? Что-то большее?

— Я понимаю, о чем ты. Но я не могу как будто физически.

— Да. Именно. Физически.

— Это кажется чем-то, что мы как вид уже перешагнули.

— Я в детстве жил у бабушки в деревне. Там был один дед. Постоянно сидел на скамейке у дома, травил байки. Рассказывал, мол, когда ему было столько лет, сколько мне тогда, он в болоте в лесу видел русалку. Она зазывала его, но он не пошел. Я его спросил, где это болото, и он мне сказал, что нет больше ничего. Не осталось духов. Раньше были повсюду, потом пришла советская власть, и никого не осталось. А потом советской власти не стало, и вот мы тут.

Машина остановилась, и кто-то из нее вышел, приглушенно попрощался, и они снова поехали.

— Эй, — сказал Леша, — ты там живой?

— Да. Задумался.

— О чем?

— О частях конструктора.

— Лего, что ли?

— Я просто подумал, что все люди — это, типа, дети, а мир — разбросанные части конструктора. И вот все пытаются собрать из этого что-то, что имело бы какой-то смысл, но проблема в том, что все вот эти части, да, они из разных наборов. Понимаешь? Один из лего, другой из какого-нибудь набора для строительства корабля. Третий… А, пофиг. Просто ты говоришь про Бали, духов, СССР. И я понимаю, почему ты говоришь обо всем этом. Но как все это соединяется в наших башках? Это несоединимо.

— Да. Все разъединено.

Дорога дрожала под спиной.

— Леш. Нам сорок лет. Что мы делаем? Что это? Как мы живем? Говорим о несоединимости частей конструктора. Обсуждаем духов на Бали. Что это? Что это такое? Мальчишество какое-то.

— Это не про меня, — обдумав, сказал Леша. — Я врач. Отец. Муж. Я взрослый мужчина. Ответственный взрослый мужчина. — И первый же рассмеялся.

— Постирал все трусы, — сказал Ян. — Сколько можно придумывать отмазки, Леш? Это смешно.

— Я ничего не придумывал.

— Ты реально сейчас без трусов?

— Коммандо.

— Что?

— Помнишь, в «Друзьях» было? Джо нацепил на голое тело всю одежду Чандлера и начал приседать. Он сказал: «Коммандо». Это, типа, в английском так говорят, когда ты без трусов.

Машина остановилась снова, и водитель пошел к багажнику.

— Что это — наша жизнь? — спросил Ян. — Леш, что это?

— Серия событий, которые следуют одно за другим.

Церемонию забронировали на двенадцать. Ян оставил фургон на парковке йошкар-олинского загса и вышел на набережную с литрушкой воды. По реке летел туман, и в его разрывах материализовывались пряничные домики, как отголоски чьего-то сна. Псевдодворцы, псевдохрамы, псевдодома из других мест, которые, как прочитал когда-то давно в новостях Ян, понравились бывшему главе республики во время его путешествий по миру. Ян выпил таблетку от головной боли, но от нее как будто стало только хуже.

Кира приехала на такси. Ранки на лице было почти не видно под тональником. Кожа вокруг глаз блестела фиолетовым. Рано утром она отправилась к визажисту, но Ян узнал об этом, только когда проснулся и разблокировал телефон.

— Вау, — сказал он, осмотрев ее платье. Кира срезала рукава и низ.

— Тебе нравится?

— Ты прям панк.

— Тебе нравится?

— Мне сейчас физически ничего не может нравиться, но это самое крутое, что я когда-либо видел.

— Блин, — сказала Кира, смотря Яну за плечо.

— Что?

— Я же говорила — повсюду друзья.

К ним подходила женщина в зеленых камуфляжных штанах и лонгсливе. Худая, но со старческим животиком. Она улыбалась. Было видно, что она преисполнилась жизнью и существовала сейчас совсем в другом мире, времени, реальности. Там, где находилась она, людям хотелось улыбаться. Впрочем, рассмотрев поближе, Ян уже сомневался. С пожилыми бывает сложно отличить улыбку от морщины.

— Тамара, — сказала Кира, — как ты узнала?

— Я все знаю.

— И оделась как на войну.

Тамара посмотрела ей в глаза.

— Это потому, что идет война, — сказала она, потом расслабилась. — В чем была, в том и приехала.

Они стояли друг напротив друга и ничего не говорили.

— Здрасте, — сказал Ян.

— Ян, Тамара, — сказала Кира, — Тамара, Ян.

— Я мама, — сказала Тамара. — Можно я поговорю с дочкой?

Кира кивнула Яну, и он отошел.

— Что ты делаешь?

— Выхожу замуж.

— Ты серьезно?

— Да!

— Ты всегда была слишком импульсивная. Я предупреждала твоего отца, что это тебя погубит. Много раз.

— Ага, а он что?

— Не надо общаться со мной таким тоном.

— Ты пришла на мою свадьбу, а я тебя даже не звала, и ты еще говоришь мне, каким тоном с тобой разговаривать.

— Это не свадьба.

— Я знаю, что он тебе говорил по поводу моей импульсивности. Больше того, я, в отличие от тебя, знаю, что он чувствовал.

— Что он чувствовал по этому поводу, меня не интересует. Все знают, что ты в него импульсивная. Его погубила импульсивность, и тебя погубит. А я вас предупреждала.

— Всё? Рада была повидаться. Пока. — Кира пошла ко входу в загс.

— Кира!.. Кира, стой. Ну ты сама подумай. Ну серьезно. Ты подумала, что будет между тобой и Сашей?

Кира остановилась, выдохнула и развернулась.

— Даже не начинай, — сказала она.

— Я ничего не начинаю. Просто хочу узнать, подумала ты об этом или нет. Он такой хороший. Такого ты хорошего мужика прозевала.

— Не говори со мной о Саше.

— Мы с ним разговаривали после свадьбы. Ну, после того, как все поняли, что ты сбежала. Он сказал, что очень тебя любит. И что ему жаль, что так вышло. Он уже представил ваше будущее. У него были планы. У него было видение вашей семьи. И теперь все это разрушилось. Мы с ним час проговорили. Он был так потерян.

— Хватит.

— Что я сделала не так? Я тебя неправильно воспитала? Почему ты такая?

— Какая?

— Дура.

— Спасибо, мам. Блин, спасибо. В день моей свадьбы. Спасибо.

— Это не свадьба!

Кира задрала голову, чтобы не потекла тушь.

— Я все для тебя сделала, — сказала Тамара, — все устроила. Как можно было взять и так все, извините, просрать?

— Что просрать? Ты не понимаешь, да? Между нами ничего не было. Мы не любили друг друга.

— Хос-па-ди.

— Что?

— Любовь. Что ты вообще про нее знаешь?

— Я знаю, что у вас с папой ее не было.

— Вот только не начинай сейчас.

— Я ничего не начинаю. Я констатирую факт. Кредит был твоей идеей.

— Да. И что?

— Такое может придумать только человек, который понятия не имеет, что есть любовь.

— Наоборот. Я как раз слишком хорошо знаю, что это на самом деле. Я все для тебя сделала. Думала, что тебе не придется учиться на собственных ошибках. Что ты сможешь просто жить. Он бы никуда от тебя не ушел. Всё, счастливая жизнь для дочки обеспечена. Кто бы мог подумать, что главная проблема дочки — это она сама!

— Перестань, пожалуйста.

— Дурные гены отца. В этом все дело. Эта дурость — она просто в крови.

— Мам!

— Один с войны на войну. Другая со свадьбы на свадьбу. Дурость. Просто дурость.

У Киры сжало грудь, и она попыталась вдохнуть, но снова и снова легкие только вздрагивали, и воздух не проходил внутрь. Кто-то попытался ее обнять, но это душило Киру, и она ударила по рукам и закричала. Кислород кончился, и из Киры выходил только стон. Она лежала свернувшись на асфальте, упершись спиной в колесо чьей-то машины. Тамара сидела на тротуаре. Сбоку от нее туда и обратно ходил Ян.

Кира села. Они не подошли, просто замерли и уставились на нее. Что-то говорили. Кира вдыхала и выдыхала и мяла между пальцами песок и разный сор парковки.

— Нам пора, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил Ян. — Ты как?

— Нам пора.

Они зашли внутрь, где их встретила работница загса, женщина за пятьдесят. Бледная кожа, синие тени для глаз и алые губы. Мелированные волосы собраны в причудливую прическу, напоминающую фрукты и зонтики на тропическом коктейле. Бирюзовое вечернее платье советского кроя.

— Вы у нас Ян и Кира, да? — спросила женщина, все кивнули, и она повернулась к Тамаре: — А вы… гость?

— Мать, — сказала Тамара.

— Жениха или невесты?

— Дочки.

— Хорошо. Проходите, пожалуйста, внутрь.

Тамара пошла.

— Справку о беременности принесли?

Кира достала из сумки помятую бумажку. Женщина отвела их в комнату и дала документы на подпись.

— Танец делаем?

— Нет, — сказал Ян.

Через несколько минут открылись автоматические двери в зал регистрации. Заиграли фанфары. Ян и Кира поднялись по мраморной лестнице и зашли внутрь. Работница загса теперь стояла с красной папкой и указкой возле белого стола с маленькими флажками России и Республики Марий Эл.

— Дорогие жених и невеста! Дорогие гости! Я рада приветствовать вас на официальной церемонии бракосочетания… — Она говорила под музыку и смотрела на Яна с Кирой, строго махая указкой.

Потом они обменялись кольцами, и женщина подняла со стола свидетельство о заключении брака.

— Вручаю вам документ. Он наделяет вас не только новыми правами, но и новыми обязанностями. С этого момента за вашей семьей стоит закон! — Она передала свидетельство Яну и сказала, что теперь они могут поздравить друг друга.

Ян с Кирой чмокнулись. Липкое тепло помады осталось у Яна на губах, и он слизнул его кончиком языка.

— А теперь — танец!

Заиграл сентиментальный русский рэп.

— Вы угораете?

— Да ладно, — сказала Кира, обернувшись к Яну. — Я люблю танцевать.

Комната закрутилась. Пол был тяжелый и скользкий. По щекам Киры стекали черные струйки. Она положила подбородок Яну на плечо. Ян чувствовал, что борода колет ей нос. Когда музыка кончилась, он посмотрел ей в глаза. Радость в ее взгляде была как губка, и она высасывала из Яна жизнь.