Ян отошел к урне. Он курил, держа сигарету тлеющей частью внутрь ладони, и между пальцев поднимался дым. Из-за здания заправки появилась женщина с собачкой на руках и пошла по дорожке, увеличиваясь с каждым шагом. Не больно-то и красивая, но Ян провожал ее взглядом. Собачка тявкала, и Кира слышала ее даже за закрытыми окошками. Кира бы не удивилась, если бы Ян сел в чужую машину и уехал прямо у нее на глазах. Но он вернулся.

Он не выглядел злым или рассерженным. Казался спокойным. Отстраненным. Как будто ему в общем и целом было пофиг. Ключ вошел в зажигание с первого раза. Ян завел фургон, включил фары и выехал с остановки.

— Мы можем об этом поговорить, — сказала Кира, когда они встроились в поток машин.

— Хорошо.

— Давай поговорим?

Они молчали. Кира кивала в такт музыке в ее голове. Несуществующей песне, которую она снова и снова слышала.

— Мысли? — спросила Кира.

— Пока нет. Больше каша.

— У меня тоже.

Оба оглядывались по сторонам, засматривались на предметы, будто в музее.

— Чего ты хочешь? — спросила Кира.

— Я? — Ян улыбнулся. — Какое это имеет значение?

— Да в смысле?

— Это твое решение. Мои желания тут ни при чем.

— То есть тебе будет ок, если я его оставлю?

— Судя по тому, что я сказал, да.

— Правда?

— А ты чего хочешь?

— Я хочу узнать, чего хочешь ты, — ответила Кира.

— Аналогично.

— Меня пугает и то, и другое. Оба варианта.

— Мы говорим про желания, а не про страхи.

— Вот не надо вот этого всего сейчас.

— Чего этого?

— Вот всего этого «мы говорим про желания, а не про страхи».

Билборды сменяли друг друга. Новые названия банков. Ресторанов фастфуда. Реклама. Кира ждала каждый следующий билборд как знак свыше. Самым близким к тому, что она искала, был плакат «Водитель, притормози. Тебя ждут дома», но нет, она искала что-то совершенно другое.

— Итак, — сказала Кира, — что ты думаешь?

— Я думаю, я не имею к этому никакого отношения. Я даже не тот, кто его… я не потенциальный отец. Твое тело — твое дело.

— Да иди в жопу, блин, профеминист.

— А что?

— А то, блин.

— Просто пытаюсь уважать твой выбор.

— Иди ты. Это не про уважение. Ты просто не хочешь ничего решать.

— На связи другая колокольня. Отсюда это выглядит так, будто это ты пытаешься переложить ответственность за свое решение на другого человека.

— Е-мое. Я пытаюсь узнать мнение человека, с которым решила связать свою жизнь, по поводу того, что может изменить ее кардинально.

— Е-мое?

— Знаешь что?

— Пошел я?

— Да.

Дорога закручивалась в узелок развязки. Фургон влетел в поворот, салон потянуло наружу, и казалось, что только вес Киры удерживает его от падения набок.

— Мое мнение, — сказал Ян, — таково, что я приму любое твое решение.

— Блять. Окей. Окей, мне нужна помощь решить.

— Хочешь сделать таблицу плюсов и минусов?

— Возможно. Да.

Ян достал телефон из держателя и открыл заметки.

— Ну давай. Плюсы того, что ты его оставишь.

Кира постучала нолями по окошку. Стекло почти обжигало.

— Давай начнем с минусов, — предложила она.

С ними проблем не возникло.

— Минусы мы закрыли, — сказал Ян спустя минут тридцать пространных объяснений Киры. — Плюсы?

— Я не знаю.

— Это может быть что угодно. Что будет в этом хорошего?

— Ничего.

— Прям ничего?

— Ладно, одно. Не нужно ничего решать.

— Супер. Ну вот, сама все видишь.

На повороте скрутило живот. Кира была уверена, что ее сейчас стошнит, и пошла в салон за пакетом, но ничего не вырвалось, и она положила его обратно.

— Ян, а ты чего хочешь? Только честно.

— Я бы хотел, чтобы этого изначально не было.

— Ага. Ну это не вариант.

— Я знаю.

— Ну и?

— Ладно. Я не хочу этого ребенка.

— Почему?

— Почему? Серьезно? А почему мне его хотеть?

— Не знаю.

— Нет, я его не хочу. Это не мой ребенок и никогда не будет моим.

Кира смотрела на него, и что-то пропадало в ее глазах. Она вздрогнула. Со всем было что-то не так. Как будто в самом сердце вещей была пустота. Кира видела тикток про то, что ни до чего на самом деле нельзя дотронуться. То, что мы принимаем за касание, это только давление, и между телами всегда остается этот невидимый зазор, как между одинаково заряженными магнитами. Никто никогда не может действительно дотронуться до другого человека — тела будут отталкиваться друг от друга, никогда не соприкасаясь. И внутри всего та же пустота. Ладно. Пусть так. Ладно, ладно, ладно.

Они доехали до Краснодара. Ян Трояновский высадил Киру и, открыв дверцу с водительской стороны, смотрел, как она проходит мимо курящих на корточках пациентов в стационарных халатах и пропадает в городской больнице.

Вокруг пухли клумбы с пестрыми цветами. Шмели летали от одного к другому, будто ни в одном из них не находили того, что искали. Будто все эти бегонии и петунии были искусственными. Ян смотрел на них и не мог не думать, что где-то есть земля, на которой все иначе. Ян почти смог ее увидеть, ощутить в носу, на коже, в легких — на несколько секунд. Потом все пропало, а он остался.

Ян представлял, как Кира поднимается по лестнице, как заходит в палату, и врач что-то делает, и внутри Киры больше нет того, что там только что было. Процесс представлялся ему похожим на выдавливание черной точки.

— Наверное, это работает не так, — сказал он и закурил новую сигарету. — Наверное, все это вообще что-то другое.

Ян однажды услышал от кого-то, что за семь лет организм человека полностью обновляет все клетки, и получается, что каждые семь лет рождается совершенно новый человек. Ни одной старой клетки. Форма та же, но все совершенно другое. Люди смотрят на него и видят старого знакомого, а его там нет. Это совершенно неизвестный им человек.

Каждые семь лет. Может, срок другой, но периодичность — вот что заставляло Яна думать об этом снова и снова. В периодичности была правда. Ты рождаешься человеком не один раз. Ты проходишь через это снова и снова. Ты рождаешься и умираешь, и появляется кто-то другой, который тоже рождается и умирает, и после него появляется следующий, и все повторяется снова. И ничего из этого не увидеть в роддомах и моргах. Нет. Такие вещи случаются в реальном мире.

Пот прокалывался под одеждой, и это больше походило на укусы слепня. Это было больно. Ян постучал себе по голове. Она не звучала как жестяные стенки кастрюли, но что-то в ней все равно кипело. Она была тяжелой и горячей, как и все тело, и Ян обнаружил ту его часть, на которой заканчивалась его жизнь. Пальцы ног. Он все, что было, есть и будет.

Врач была женщиной за сорок. Короткие пряди каштановых волос уходили за уши, в мочках которых поблескивали едва заметные серьги. В том, как врач говорила, двигалась, смотрела, проступало что-то, что Кира определила как зрелость. Спокойствие, но не безразличие. Она явно работала в частной клинике, а здесь брала смены ради чего-то иного, кроме денег. Кира не удивилась бы, если бы ее принял мужчина, и боялась, что именно это и произойдет, но врач была женщиной и не уставала это повторять.

— Я понимаю вас как женщина, но как врач я советую вам этого не делать.

— Почему?

— Это несет риски здоровью.

— А роды не несут риски здоровью?

— Это другое.

— Что ж, я вас услышала. Вы дали свой совет как врач. Я его услышала. Можем двигаться дальше?

— Это я и пытаюсь сказать. Дальше двигаться некуда.

— В смысле?

— Смотрите, еще раз. Как женщина я вас понимаю, но как врач…

— Что это значит вообще? Вы не просто врач. Вы женщина-врач. У вас не должно быть этой дурацкой двуликой сущности. Вы не мужчина. У вас должна быть одна сущность, как кофе два в одном. Капучино или латте. Флэт уайт. Кортадо. Вы мать?

— Я мать.

— Тогда как кофе три в одном. Вы ведь не пьете отдельно черный кофе, сливки и сахар? Это было бы странно. А вы не странный человек. Вы нормальный человек. Вы пьете сразу всё вместе. Так что скажите мне то, что вы сказали бы как женщина-врач-мать.

Врач вздохнула. Она была растрогана и запутана. Кире хотелось кому-то нагрубить, но не ей. Более того, Кира была бы не против стать с ней лучшими подругами. Это бы не сработало, понятно, и оттого весь их разговор еще мельче разбивал все светлое, что было у Киры внутри.

— Я бы сказала вам то же самое.

— Нифига.

— Верьте или нет, я бы сказала вам то же самое. Я уже сказала вам то же самое как женщина, как врач и как мать.

— Что вы мне сказали?

— Не делайте этого.

— Что?

— Это то, что я вам сказала. Не делайте этого. Не убивайте ребенка.

— Это еще не ребенок.

— Они не дадут вам сделать аборт.

— Они? Кто они?

— Они. Мы.

— Кто? Женщины? Врачи? Матери?

— Все. У нас указ сверху не делать аборты.

— Но вы не можете не делать аборты. Я имею в виду, по закону.

— Все просто будут затягивать процесс, пока не наступит срок, когда аборт уже делать небезопасно. И тогда вам откажут ради вашего же здоровья.

Кира уставилась на нее:

— Но это нечестно.

Врач хохотнула.

— Ну да.

Кира оглядывалась на стол, стеклянные шкафчики, акушерское кресло, жалюзи — где-то лежал ответ на ее вопрос, и она могла его найти, если только внимательно посмотрит, но ответы были как в переписке с папой: что ни напишешь, что ни спросишь, радость или отчаяние, в ответ прилетит смайлик.

— Почему? — спросила Кира, сдавшись. — Зачем?

— Христианские мотивы.

Кто-то шел по коридору, и за дверью были слышны приглушенные голоса. Снова стало тихо.

— Что?

— Нам сказали это говорить. Христианские мотивы.

— Христианские мотивы? Как то, что Бог отправил своего сына на землю страдать и умереть? Как то, что Бог убил своего ребенка?

— Мне кажется, вы не поняли, в чем там суть.

— Вы говорите об этом, как о книге.

— Библия — это книга.

Кира набрала полные легкие фенолового воздуха и протяжно выдохнула. В глазах на несколько секунд заискрило.

— А если я пойду в частную клинику?

— Частным перестали продлевать лицензии. У кого-то еще действуют, но они сами перестраховываются и отказывают. Всех отправляют в государственные.

Кира не знала, что сказать, и это и произнесла.

— Смотрите, — сказала врач. — Я дам вам обходной лист. Если успеете проставить подписи за эту неделю, то, может, и сделают. Либо направят в другую больницу, где сделают. Вам нужны подписи врача, психолога антикризисного центра для женщин, представителя епархии и заведующей акушерским отделением.

— Представителя епархии? Типа, священника?

— Да.

— Это сюр какой-то. Вы разве не можете просто направить меня на процедуру? Типа, по медицинским показаниям?

— Нет. У вас все в норме. С медицинской точки зрения у вас нет необходимости прерывать беременность.

— У меня была кровь.

— Ничего страшного. Бывает. Это нормально.

— Вы это говорите как православная женщина?

— Я мусульманка. Я говорю это как врач. — Она взяла обходной лист и ручку и поставила свою подпись. — А это я делаю как человек.

— Ну что? — спросил Ян голосом, который не узнавал. — Всё? Сделали?

— Какой сделали? Как, ты думаешь, это работает? Они просто раз — и выдавливают? — Кира выглядела так, будто у нее самой были похожие представления о процедуре.

— Нет, — сказал Ян. — Я знаю, что это работает по-другому.

— Хорошо. Потому что это действительно работает по-другому.

— Да. Да. Значит, он до сих пор там? — Ян кивнул на живот Киры.

— Да, он еще там!

— Хорошо.

— Что?

— Ничего. Просто думаю, ты, наверное, голодная.

— Не знаю.

— Давай заедем поедим что-нибудь?

Кира закрыла лицо руками и начала утрамбовывать глазные яблоки внутрь черепа. Ян повторил вопрос, потому что она ничего не ответила даже полминуты спустя, когда покрасневшие глаза снова открылись.

— Мне нужно в антикризисный центр для женщин. — Кира не смотрела ему в глаза.

— Это явно чрезмерная реакция, — сказал Ян.

— Что?

— Я просто спросил, хочешь ли ты пообедать.

— А?

— Что случилось? Я что-то не так сделал?

— Нет. Это вообще про другое. Мы можем сейчас об этом не говорить?

Они сели в машину. Воздух в салоне раскалился, и Ян открывал и закрывал дверцу, как гигантский веер.

— Что ты хочешь на обед? — спросил он.

— Я не знаю, блин.

— Окей. Тогда я сам выберу.

— Я не хочу есть. Или хочу. Я не знаю.

Я не знаю. Ян, я не знаю.

— Окей, — сказал Ян. — Окей. Окей.

Они съели по шаурме, которую оба называли шавермой. Кира выпила две бутылки воды, а Ян холодную банку того, что раньше называлось кока-колой. У кафе были столики на улице под зонтиками, но Ян с Кирой сели на диванчик внутри, рассчитывая, что в помещении будет прохладнее благодаря кондиционеру. Кондиционер не работал.

— Какой план? — спросил Ян.

— Сейчас, — сказала Кира и достала телефон. — Сейчас.

Она нашла сайт антикризисного центра для женщин. Им нельзя было позвонить. Точнее, там было три номера, но ни один не подходил для записи на психологическую консультацию. Для нее надо было заполнить и отправить форму. Кира вписала свое имя, фамилию, отчество, имейл, телефон. В поле «Сообщение» она написала: «Нужна СРОЧНАЯ консультация по поводу прерывания беременности». Все это она сделала не думая. Последнее поле ввело ее в ступор. Ей казалось, что это загадка.

— Три плюс четыре, — повторяла Кира сначала в голове, потом вслух.

— Что?

— Три плюс четыре равно?

— Семь?

— Семь.

Она ввела цифру в поле проверки на робота, поставила галочку о том, что соглашается с политикой чего-то там в отношении чего-то там, и нажала «Отправить».

— Всё, — сказала Кира.

— В смысле всё?

— Должны перезвонить.

— Когда?

— На сайте сказали, что скоро. В ближайшее время.

— Позвонят, наверное, через пару дней.

— Я написала большими буквами «срочно».

— А, ну тогда они, конечно, позвонят тебе срочно через пару дней.

— Я так устала.

— Понимаю.

— Как ты можешь понимать? Ты физически не способен понимать.

— Я могу представить.

— В этом я тоже сомневаюсь.

— Тогда я просто заткнусь.

— Да. Пожалуйста.

Ян помолчал с полминуты, потом начал насвистывать мелодию и отбивать ладонью ритм о плотный диванчик, обтянутый потрескавшейся искусственной кожей.

— Я так устала, — сказала Кира. — Я так устала.

Телефон зазвенел, когда они уже сели в машину. Кира повернула экран к Яну, прежде чем ответить. Он сделал вид, будто не понимает, что значит этот номер с краснодарским кодом в начале. Кира закатила глаза и взяла трубку.

— Алло? Да, это я. Да. А когда можно записаться? А сегодня? Сейчас? Ну да, прямо сейчас. В четыре? Ну хорошо. Нет, хорошо. Спасибо. До свидания. — Кира положила телефон на колени: — Сегодня в четыре.

— Я слышал. У нас есть еще пара часов. Что хочешь делать?

— Ничего.

— Можем сходить в кино.

— Как хочешь.

Они пошли на сеанс, который начался за несколько минут до того, как они подошли к кассе с билетами. Какой-то тупой российский фильм. Кроме них, в зале никого не было. Стало темно и прохладно. Они съели попкорн и не заметили, как уснули, прислонившись головами друг к другу.

Худощавый парень в рубашке с именем на бирке толкал Яна пальцами в плечо. Ян был уверен, что именно этот парень только что ему и снился, и вот он стоял тут, и от этого у Яна больно пульсировало сердце в висках и груди.

— Все кончилось, — сказал парень. — Сейчас будет другой фильм. — В руке он держал совок и щетку.

Ян обернулся, пока они с Кирой шли на выход. Парень несколько раз опустил сидушки кресел, на которых они только что спали. Ждал, что оттуда вывалится какой-нибудь мусор или попкорн. Но ничего не было, и он просто стоял с совком и щеткой, которые оказались ему не нужны.

Они приехали к центру за десять минут до назначенного времени. Кира вышла из машины и размяла шею. Потом поприседала и, закинув ногу на водительское кресло, потянулась к носку.

— Мы точно туда приехали?

— Я ненавижу психологов. — сказала Кира. — Они лезут мне в голову.

Она пробила двоечку по плечу Яна. Не сильно, в шутку, но оно все равно ныло весь час и продолжало ныть, когда Кира вернулась.

— Пиздец, — сказала она.

— Подпись есть?

— Подпись есть.

— Что было самое пиздецовое?

— Поехали куда-нибудь спать.

Они встали на проселочной дороге в бахчах. Не стали воровать арбуз, хотя те были прямо под ногами. Ян забыл от кого, но он слышал, что здесь за такое отстреливают яйца.

— Так что там было? — спросил он, когда они поужинали гречей с сосисками и майонезом. Пар от готовки осел на черных стеклах и теперь скатывался каплями, обнажая наружный мир.

— Она пыталась уговорить меня оставить ребенка.

— Ага?

— Она называла его ребеночком.

— Фу.

— Да. Сначала стандартное, мол, женщина не может быть счастливой, если она не мать. Пф, ладно. Дальше про предназначение женщины в мире. Про то, что это эгоистично с моей стороны — даже думать об аборте.

— Пиздец.

— Потом она пыталась уговорить меня родить и… — Кира сделала слащавый, высокий голос: — Отдать ребеночка в детский дом.

— Что? Серьезно?

Кира продолжала говорить не своим голосом.

— Детей до трех лет обычно охотно забирают из детдома. Как вы смотрите на такой вариант?

— Пизде-е-ец.

— А потом… потом она сказала: «Кира, а почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет?»

— Нет? Да ладно? Нет?

— А я и так хочу себя убить каждый, нахуй, день. Я… — Кира дрожала и плакала.

Ян попытался ее обнять, но ее руки и спина были напряжены, и он не мог их расслабить, не применив силу, а он не хотел ее применять. Он чувствовал ее боль на своей груди. Камень под кожей. Ян откинулся назад, решив, что Кира не хочет, чтобы он сейчас был рядом, но не стал возвращаться на свое кресло и просто застыл в этом кривом положении посреди салона.

— Все нормально, — говорила Кира, но потом на нее снова накатывало, и она рыдала и стонала.

Ян нехотя считал белые шрамы на руках и ногах Киры и чувствовал себя самым ужасным человеком на свете, потому что видел их и раньше, но не принимал всерьез. Презирал Киру за них. Слова, которые крутились в его голове: показуха, ради внимания, инфантильная, слабая.

Окна выглядели темнее, чем раньше. Ян почти физически чувствовал ту же темноту внутри себя. Он устал. Его раздражало, что Кира не перестает плакать. Хватит, думал он. Хватит. Ее реакция теперь казалась ему чрезмерной. Почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Почему вы решили, что вы должны жить, а другие нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Он повторял про себя ровно столько раз, сколько требовалось, чтобы слова впитались в саму его суть. Не было ничего, что бы он не мог впитать. Принять. Если бы Кира взяла его глаза и вставила их себе, она бы свихнулась за пару секунд. В этом он не сомневался. Я сильнее ее. Я сильнее ее. Я сильнее ее. И он чувствовал себя сильнее ее, но все это стало неважным, когда он обнаружил внутри себя щекочущее ощущение удачи. Ему повезло. Ему бесконечно повезло, что он не испытывает то, что испытывает она. Что он не она.

— Все, — сказала Кира. — Все нормально.

Ее лицо опухло и покраснело. Она больше не плакала.

— Прости, — сказала она.

— Блять, — все, что Ян нашел сказать. — Да что ты? Нет. Нет.

С утра над бахчами стоял густой туман. Было облачно и душно. Никто бы не заметил, как они воруют арбузы или просто гуляют между ними. Ни Ян, ни Кира еще никогда этого не делали, и это казалось одной из тех вещей, вроде банджи-джампинга, или моря, или секса, — базовый набор опытов, которые делают человека человеком.

Зеленые арбузы белели снизу, где пуповина соединяла их с питательными веществами земли. Срезать ее представлялось одновременно кощунством и единственно верным, что можно сделать в жизни.

— Я не хочу, чтобы тебе отстрелили яйца, — сказала Кира. Ее первая улыбка за день.

— Я тоже.

Они просто бродили по проселочной дороге вверх и вниз и говорили не о том, о чем хотели поговорить, и даже в том, о чем они говорили, не заходили достаточно далеко, чтобы до чего-то добраться. Их разговоры были как та дорога. И день был как та дорога. Пахло сухой глиной. Солнце село. В фонарном свете замелькали черные насекомые.

— Как думаешь, они летят к ней? — спросила Кира.

— Кто?

— Ну все эти ночные жучки. Знаешь, которые липнут к лампам.

— К луне? Летят ли они к луне?

— Да.

— Не знаю.

— Мне интересно. Представляешь, если есть такие жучки где-нибудь не в городе, а в лесу или бескрайнем поле. Сама их природа в том, что они просыпаются ночью, чтобы искать свет, а вокруг ничего нет. Ни одного дорожного фонаря, ни одного окна, ни одной вывески магазина, ни одних фар. Все, что светит, — это звезды и луна. И луна самая большая. Как лампочка. Что, если они летят к ней? Им ведь надо к чему-то лететь. И они не знают, что это не лампа, а огромный камень где-то далеко в космосе. Им кажется, что они могут до нее добраться. Они не знают, что такое расстояние, что такое космос и вакуум, его холод. Пустота. Они просто летят на единственный свет. И они летят и летят, пока не забираются слишком высоко, где их лапки сжимаются, крылья сводит судорогой, и они больше не могут ими двигать и просто падают замертво.

— Бля. Надеюсь, такого не существует. Это было бы грустно.

— Да. Это было бы очень грустно.

Церковь была как все церкви. Может, она чем-то и отличалась, но они не смогли бы увидеть разницу. Она была белой. А бывают красные. Вот все, что они думали, сворачивая к бело-зеленому забору храма, который по навигатору находился к ним ближе всего.

— Ты тоже пойдешь?

— В машине слишком жарко, — сказал Ян.

Внутри никого не было, пока из-за стены не вышла женщина в платке и с ведром. Она поставила его и захромала к церковной лавке. Зайдя за прилавок, она достала из-под него платок и, посмотрев на Киру, несколько раз ткнула пальцем по своей голове.

— Ой, черт, — сказала Кира. — Ой.

Она завязала косынку на черных кудрях, отчего походила теперь на Одри Хепберн, и заговорила шепотом:

— А священника где можно найти?

— Батюшку? — во весь голос спросила женщина.

— Да, батюшку, — прошептала Кира.

— В келье он.

— Это где?

— Пойдем отведу.

Ян помахал Кире, но она не оглянулась и не увидела, и Ян был этому рад. Он остался один. Подошел к алтарю. Задрал голову. С купола на него смотрел Иисус, и Ян не видел в нем ничего, кроме краски, хотя надеялся, что теперь что-то екнет. Нет, ничего. Ян побрел вдоль стен, рассматривая иконы. Одна привлекла его внимание.

Новая икона в деревянной рамке с колоннами. Она была выше Яна. Поседевшая, смуглая женщина держала руки у плоской груди, и от ключиц спускался позвоночник, который было видно спереди. Ее лицо застыло в морщинах от слез, но самих слез у нее больше не было. За ее спиной простиралась пустыня. Женщина глядела Яну в глаза, и от этого взгляда сжимались его внутренности.

Сверху запели молитву. Голос шел будто из самих стен. Красивый, почти ангельский. Ян искал глазами колонки и, не найдя, стал искать что-то другое, что-то, что раз и навсегда изменило бы то, как он смотрит и дышит. Само сердцебиение. Внутри никого не было. Совсем. Ян был единственным человеком. Глаза обожгло. Он зажмурился.

Голос становился громче и светлее. Ян сел на колени на плитчатый пол и задрал голову. Тогда, глянув через строительные леса, он обнаружил, что у церкви есть второй этаж. Мужчина в очках держал бумаги под ярко-желтой лампой и зачитывал с них молитву. Ян оцепенел в прохладе и пустоте.

Женщина довела Киру до входа в келью, постучала по деревянной двери и в ответ на «да-да?» сказала:

— Тут к вам девушка.

— Пусть заходит. — Женщина показала Кире на дверь, а сама пошла обратно.

— Добрый день, — сказал священник.

Он был молодым, наверное возраста Киры, и ударял своей недоступной, ненужной красотой. Кира подумала, что все дело в бороде. Она скрывала худобу и изъяны. И в рясе, которую Кира про себя называла униформой.

— Здрасте. Я Кира.

Она дала священнику обходной лист. Он посмотрел на него, потом на нее. У священника были карие глаза, которые по краям уходили в зеленый.

— Добрый день, Кира. Я отец Николай.

— Можно я вас не буду так называть?

— Можно, — сказал священник. — А как будете?

— Я буду избегать обращаться к вам по имени.

— Ну хорошо.

Они молча смотрели друг на друга.

— Вы тоже хотите поговорить со мной о ребеночке? — спросила Кира.

— Не совсем.

— Ах да. О Боге.

— Нет.

— А о чем тогда?

— О вашей маме.

— Ага?

— Как у вас с ней отношения?

— Нормально. Когда мы с ней не разговариваем, у нас все очень хорошо.

Священник понимающе кивал.

— Вы ее знаете или что?

— Я знаю таких, как ваша мама. Я вижу их. Я говорю с ними. Я слушаю их. И я говорю с такими, как вы.

— Как я? Это кто?

— Люди, которым приходится очень непросто по жизни. Которым кажется, что мир сломан.

— Так можно сказать про любого человека.

— Значит, так можно сказать про вас? — Он добродушно улыбался.

— Этот разговор — что-то обязательное? Я обязана с вами говорить?

— Формально да.

— И как вы относитесь к формальностям?

— В них есть свои плюсы, как и у всего. Благодаря этой формальности у меня есть возможность с вами пообщаться. Разве не здорово?

— Я к тому, что если это просто формальность, то мы ведь уже как бы и поговорили. Значит, я могу идти.

— Конечно, вы можете идти. Но я бы не сказал, что мы с вами поговорили. Вы правда думаете, что это и есть настоящий разговор? У вас такие разговоры с мамой? Конечно, вы не будете ладить, если так друг с другом общаетесь. Как глухой с немым.

— Значит, я могу идти? До свидания.

Кира пошла к двери. Она знала, что не может уйти без подписи или хотя бы самой бумажки, но не могла ничего поделать — она уже шла, и поворачивать обратно сейчас, самой, без какой-либо реакции священника, виделось ей поражением, с которым она, вероятно, и могла бы жить, но не хотела.

— Они не дадут вам сделать аборт, пока я или кто-нибудь еще из епархии не подпишет обходной лист.

Кира остановилась и обернулась. Она испытала облегчение оттого, что священник что-то сказал.

— Серьезно? Теперь вы будете меня шантажировать?

— Я просто хочу, чтобы мы поговорили. Потом я подпишу вашу бумажку. Вы не обязаны отказываться от аборта. Я не могу заставить вас изменить решение. Хочу — но не могу. Это ваше решение. Может быть, я просто сумею помочь вам в чем-то разобраться. Увидеть что-то, чего вы раньше не замечали.

— Это называется давление. Можете как угодно это обставлять, но вы просто пользуетесь уязвимостью женщин, которые попали в трудную ситуацию. Вам должно быть стыдно.

— Вы не первая феминистка, с которой я…

— Почему все считают меня феминисткой? Я просто человек. Женщина. Перестаньте кивать, как будто вы всё понимаете. Что вы хотели знать о моей маме?

— Вы ее любите?

— Что это за вопрос?

— Простой вопрос. Ответ «да» или «нет».

— Конечно, я люблю свою маму.

— А мама любит вас?

— Да, конечно. Не так, как я, но да. Мы любим друг друга по-разному.

— И в чем эта разница?

— Как яйцо и курица. Как река и озеро.

— Это как?

— Она меня родила, а я из нее родилась. В этом вся разница. Она мое начало, а я ее конец.

— Понимаю, — проговорил он вместо кивка.

— Я очень сомневаюсь.

Священник показал на стулья у стены, и Кира села вслед за ним.

— Когда вы были ребенком, вы чувствовали мамину любовь?

Кира вздохнула.

— И вот начался Фрейд и вся эта психоаналитическая фигня, — сказала она. — У меня было нормальное детство. Нормальные родители. Мы жили довольно бедно, но нормально. Худшее, что случилось, — это православная школа.

— Там бывает непросто, да. Мне было непросто. Ваши родители понимали, что вам не нравится в школе?

— Конечно. Я им миллион раз говорила.

— Но они все равно оставили вас там учиться?

— Другой не было. Потом мы переехали в город, и я пошла в обычную школу.

— Как они отреагировали, когда вы сказали, что вам не нравится в той школе?

— Нормально. Папа понял. То есть реально понял. Я видела это в его глазах.

— А мама?

— Мама говорила терпеть, потому что другого выбора нет. И что женщина вообще должна быть терпеливой. Терпеть все на свете.

— А какие у вас теперь отношения с папой?

— Никаких. Он умер. — Кира почувствовала, что сейчас заплачет. Она не хотела плакать. Нельзя плакать.

— Мне очень жаль.

— Ага.

— Кира, скажите, почему вы решили сделать аборт?

— Я не планировала этого ребенка.

— Разве такие вещи планируют? Знаете такое выражение: если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах?

— Мне без разницы. Этот ребенок от человека, с которым я не хочу иметь ничего общего. И я теперь с другим человеком. Видите, почему я не хочу этого ребенка?

— Да, думаю, вижу.

— Отлично. Подпишите, и я пойду.

— Думаю, вы решились на аборт не по той причине, по которой вам кажется. Не потому, что зачали его с другим мужчиной.

— Да ну? А из-за чего? Ну еще из-за того, что я потеряла работу и на данный момент живу буквально в машине. Из-за того, что никогда не смогу позволить себе купить гребаный дом или квартиру. Из-за того, что в мире больше нет ничего постоянного.

Священник молчал, о чем-то размышляя. Киру бесило, что она видела в нем кого-то вроде Ганди.

— Возможно, — наконец сказал он. — Но мне кажется, это не главное. Как вы сами сказали, ребенок станет вашим концом. А вы станете началом. Как ваша мама. Вы боитесь стать ею. Боитесь стать такой же матерью для своего ребенка, какой для вас была ваша мама. Вы боитесь, что просто поможете миру остаться таким же разбитым, каким он был для вас.

— Супер. Дело закрыто. Теперь я могу идти, да?

— Пожалуйста. — Священник подписал обходной лист и вернул его Кире.

Кира пошла к выходу. Здание тряслось, как поезд на повороте.

— Кира, разрешите сказать только последнее. Вам необязательно убивать ребенка, чтобы не становиться своей мамой. Как по мне, вы так только скорее ею и станете. Вы можете просто быть другой. Собой.

Кира уже открыла дверь и обернулась к священнику. Он расплывался в ее глазах, но она видела свет на его лице, плечах и деревянном кресте на груди.

— Прочь из моей головы!

Они переночевали на парковке торгового центра. Готовить было лень. Ян взял еду из супермаркета, которую нужно только разогреть в микроволновке, но микроволновки не было, и они съели ее холодной. Две упаковки пюре с куриным шницелем. По ощущениям, они будто и не ели, но больше не были голодны.

— Записалась, — сказала Кира.

— На когда?

— На завтра.

— Фига быстро.

Кире ничего не казалось быстрым, но она понимала, что Ян прав и что действительно ей повезло сделать все гораздо быстрее, чем обычно происходит. Ее раздражало не то, что он сказал, а то, что это значило. Ей повезло. Везение и удача несли для Киры другой смысл.

— Да, — сказала она, — повезло.

— Боже храни «Госуслуги».

Ян уже выпил шот виски.

— Весело тебе?

— Я затрудняюсь ответить.

В металлический стакан плеснула жидкость, и Ян предложил Кире.

— Совсем чуть-чуть, — сказала она.

Он налил ей двойную порцию. Она сделала глоток и перелила остальное Яну.

— Ты как? — спросил он.

— Я спать.

Несколько машин стояло в метрах пятидесяти от них. Между ними на переносных стульях сидели подростки и курили кальян. Ян пил и наблюдал за ними, как будто дежурил в патруле, и те ребята были подозрительным шумом в кустах. По ободку алюминиевого стакана виски бегали мошки и совокуплялись. Он прогнал их ладонью, а потом убил одну за другой. Когда подростки уехали, он пошел на их место и встал спиной к фургону. Кира выглянула наружу в тот момент, когда он начал справлять нужду в лужу от газировки или что бы это ни было. Она подумала, что он слишком пьян, чтобы не сделать что-то такое.

Заведующая акушерским отделением посмотрела на подписи в обходном листе и, ничего не говоря, поставила свою.

— Как вы заставили попа подписать?

— Мы просто побеседовали.

— Все просто беседуют. Но они никому не подписывают.

— Не знаю. Мне подписал.

Заведующая смотрела на Киру как на человека, с которым нужно быть осторожной.

— Так, — сказала Кира, — и что дальше?

— Вам позвонят, чтобы назначить дату процедуры.

— Когда?

— Когда будут готовы.

— Это когда?

— Я не могу сказать точно.

— А примерно?

— На следующей неделе. Может, позже.

— Звучит как «никогда».

Что-то щелкнуло в лице заведующей. Не мысль. Скорее целое мироощущение. Она вспомнила, что это с ней надо быть осторожной. Не наоборот.

— Женщина. — Заведующая смотрела на Киру не моргая. — Если я сказала, что вам позвонят, значит, вам позвонят. Идите. Мне работать надо.

Выйдя из кабинета, Кира повернула не туда, откуда пришла. Поначалу это не было очевидно, но вот пузатые женщины пропали, а на диванчиках сидели старухи и смотрели на нее так, словно ей здесь было не место. Как будто она сама этого не знала. Лучше скажите, куда идти. Нигде не было вывески «ВЫХОД». Или была? Разве не эти погасшие зеленые табло привели ее в этот кривой мир? Кира повернулась спросить у бабушек дорогу, но там уже сидел разбухший дед с посохом в руке, оказавшимся при близком рассмотрении стойкой с мочеприемником. Никто не сделает ей ничего хорошего. Никому нет до нее дела. Киру придавила квадратность коридоров. Не худшие коридоры, в которых можно потеряться. Стены сверкали новизной. Из пола не торчали эти советские кусочки мрамора, он был упругий и эластичный и казался идеальной дорожкой для долгих прогулок. Кира использовала его по назначению. Почечники. Сердечники. Кашляющие легочники. Она будто листала наглядное пособие по человеческим недугам. Кира проходила мимо бедных и изувеченных, и любовь принимала в ее груди причудливые формы этих исковерканных тел. Все на нее смотрели как на какую-нибудь колибри, и Кира почти перешла на бег. Ей хотелось исчезнуть. Невозможность что-либо сделать, чтобы глобально, фундаментально изменить саму природу вещей, была невыносимой, а исчезновение — сном, облаком, которое развеивается в лазурном небе. Коридор оборвался. Лестница сияла солнцем, и то же табло так же погасше указывало путь. Кира спустилась вниз.

В вестибюле к ней привязался худощавый, жилистый мужчина с острой бородой.

— Ай, красавыца. Татушки классные у тэбя. Все покажешь мнэ, да?

Все в нем было такое типичное, что он не казался реальным человеком, скорее только тенью, но его нос хрустнул, как настоящий, и Кира ощутила этот звук на костяшках кулака.

— Э? — выдал мужчина, глядя, как кровь капает на его ладонь.

Кира продолжила бить без разбору. Мужчина растерянно попятился, а потом то ли поскользнулся, то ли Кира и правда ударила его так сильно, что он упал. Он не смотрел на Киру. Его ладони обнимали невидимое лицо, и он сидел с открытым ртом, готовясь к поцелую. Уходя, Кира слышала, как мужчина плачет за ее спиной. Отчего-то ей казалось, что на ее теле и одежде его кровь. Кира провела ладонью, но это были слезы. Слезы. И пот.

— Что случилось? — спросил Ян.

Руки Киры побагровели кровью.

— Я кого-то убила.

— Кого? Что?

— Побила. Я имею в виду, побила.

— Заведующую?

— Нет. Какого-то мужика.

— Кто он? Что он сделал?

Кира подняла брови, и ее поблескивающие глаза посмотрели на небо, хотя сами не понимали, что они видят. Ян слышал Кирино дыхание.

— Ты даже не представляешь, насколько все это нерелевантно.

— Ты в порядке?

— Нет. Я не думаю, что я в порядке.

— Поехали отсюда.

— Я не думаю, что я в порядке.

— Море. Поехали на море.

Он аккуратно довел ее до пассажирского кресла — аккуратно по отношению к себе, а не к ней. Что-то в ее виде давало понять, что она может его ударить.

— На море чайки и песок, — говорила Кира. — Можно строить замки и купаться. Я люблю морские закаты. Правда, я не знаю, смогла бы я отличить морской закат от морского рассвета.

Ян завел машину, наклонился к Кире и покрутил ручку, чтобы открыть окошко. Кира тянула ремень безопасности, но он только щелкал и не опускался. Ее это, кажется, не раздражало. Она пыталась поймать ритм. Ян взял из ее ладони ремень, дотянул до замка и защелкнул. Кира просто опустила руки и уставилась наружу.

Бородатые мужики в черных футболках выпрыгнули из черной «приоры» и побежали к больнице. Ян проехал мимо их машины, включил поворотник и свернул на дорогу. Радио не играло. Телефон не был подключен. Ян с Кирой слушали ветер и городской шум.