Мэйв

Следующие двое суток стерлись из моей памяти.

Я даже не помню, сколько мы ехали в такси и как проходили паспортный контроль в аэропорту. Как-то незаметно мы с Майком оказались внутри, с посадочными талонами, в ожидании рейса. Я кутаюсь в толстовку Коннора – она провоняла дымом и больше не пахнет им – и ругаю себя за то, что не захватила ни одежду, ни фотоаппарат, ни ноутбук. Я так быстро выскочила из дома, что все осталось в комнате. У Майка, похоже, то же самое – его рюкзака нигде не видно.

Отец взял нам билеты в бизнес-класс. Когда мы наконец поднимаемся на борт, Майк возится с креслом и берет напиток у стюардессы, а я продолжаю молчать. От одной мысли о том, что ждет меня в Майами, и о Конноре, о том, что я не попрощалась с ним как полагается, меня подташнивает и хочется бежать в этот чертов самолетный туалет.

С тех пор как мы сели в такси, Майк не задает вопросов. Видя, что я сама не своя, он накрывает мою руку своей.

– Все будет хорошо, – уверяет он, слегка сжимая ее.

Я молчу, просто осторожно высвобождаю руку.

Я отчаянно хочу почувствовать хоть каплю тепла, любой физический контакт, который мог бы утешить. Но есть только один человек, от которого мне нужно это тепло, и это не Майк. Мне надо было обнять Коннора. Надо было поцеловать и сказать, что люблю его, что хотела бы остаться с ним навсегда.

Как отреагировала его семья, узнав, что я уехала не попрощавшись? Да еще и в такой тяжелый момент?

Я пойму, если они возненавидят меня.

Если не захотят меня больше видеть.

Стоит подумать об этом – и слезы подступают, так что я даю им волю. Сразу после взлета отстегиваю ремень, отворачиваюсь от Майка и беззвучно плачу весь полет. Стюардессы изредка бросают на меня встревоженные взгляды, да и Майк, я знаю, не сводит с меня глаз, но никто ничего не говорит. Первый перелет – два с половиной часа. Потом двухчасовая пересадка в Амстердаме. Майк спрашивает, не хочу ли поесть, я отвечаю, что не голодна. В итоге он все равно тащит меня в вип-зал. Мы устраиваемся на диване, Майк приносит мне кофе, к которому я не притрагиваюсь полчаса. Когда наконец делаю глоток, он уже остыл, но меня вдруг поражает: вот это настоящий кофе. И я, кажется, уже скучаю по финскому.

Мобильный интернет здесь не ловит. Я могла бы подключиться к вайфаю аэропорта, но не хочу. Я знаю, что сообщений не будет, – я видела лицо Коннора, когда уезжала. Он не напишет.

И все же я кладу телефон на подлокотник экраном вверх и каждые пару минут украдкой бросаю на него взгляд. Хотя связи нет, но вдруг.

У меня нервный тик.

Тошнота никуда не делась.

Все паршиво.

Следующий рейс – прямой до Майами, десять часов. Здесь кресла удобнее, самолет гораздо больше. Я не спала так долго, что отключаюсь почти сразу после взлета. Когда поднимаю тяжелые веки, за иллюминатором уже ночь. В салоне стоит собачий холод, но я почти не замечаю: Майк укрыл меня своим пледом и моим. Он дремлет рядом. Меня злит, что он все еще пытается обо мне заботиться – даже после нашей ссоры, даже после расставания, даже после того, как ужасно я с ним обошлась. От этого мне самой становится только противнее.

В Майами приземляемся около девяти вечера. Выходя из аэропорта, я с ужасом жду, что нас встретят родители Майка или их шофер. К счастью, он ведет меня на парковку, объясняя, что его машина здесь.

Мы садимся и пристегиваемся.

– А как же Уайлан? – спрашиваю я.

Уайлан – их шофер. Он работает в семье Майка уже не одно десятилетие. До того как мы получили права, именно он возил нас повсюду.

Майк искоса бросает на меня взгляд. Впервые с самого отъезда из Тампере я сама завожу разговор. К счастью, он просто отвечает и не упоминает о том, что я столько часов провела в молчании.

– Он в декретном отпуске. У него родилась дочка, Лидия, помнишь? – Имя Лидии врезается в мое сознание, возвращая в реальность. Жена Уайлана еще была беременна, когда я уезжала в Финляндию. Странно осознавать, что, пока меня не было, жизнь продолжалась для всех, кого я оставила. – Вернется через пару недель. Он оставил контакты нескольких временных шоферов, но отец отказывается кому-либо звонить. Так что будем без шофера, пока он не выйдет. Ты же знаешь, какой он.

– Майк, насчет того, что случилось…

– Не нужно об этом, – обрывает меня он, стараясь казаться спокойным, но я вижу, как напряжены его плечи под свитером. – Куда тебя отвезти? Домой или в больницу?

Я сглатываю слюну.

– В больницу, пожалуйста.

– Через полчаса будем там. Если хочешь, предупреди Бренну.

Я достаю телефон, чтобы написать ей. Теперь, когда я снова в Штатах, надо отключить симку, которую мы купили с Лукой, и вернуться к своей старой. Я пишу Бренне, но ответа нет. Закусив губу, я почти машинально открываю чат с Коннором, хотя и знаю, что сообщений там нет. Он появляется в сети. Там, наверное, глубокая ночь. Интересно, ему не спится? Пальцы замирают над экраном. Я блокирую телефон и убираю его, чувствуя, как тяжесть в груди становится все сильнее.

В общей сложности мы уже почти сутки в пути. Майк сворачивает к больнице и останавливается у входа. Я смотрю в окно на здание с огромными витражами. От одного его вида мне становится не по себе. Надо бы выбраться из машины и наконец зайти внутрь. Меня ждут Бренна и папа. Не понимаю, почему я словно приросла к сиденью.

Майк пристально смотрит на меня своими голубыми глазами. Видимо, он замечает мою нерешительность, потому что говорит:

– Я могу пойти с тобой, если хочешь.

Это приводит меня в чувство.

Я справлюсь.

Должна справиться.

– Нет, все нормально. Я сама. – Я открываю дверцу.

– Я подожду тебя здесь.

– Не нужно меня ждать.

– Все равно подожду.

Я с благодарностью киваю. Честно говоря, мне не хочется потом возвращаться домой в одиночку. Я закрываю дверцу, и Майк уезжает искать место на парковке.

Вечер понедельника, холл больницы почти пуст. Тело словно налилось свинцом, но ноги сами несут меня к стойке регистрации. Называю имя отца, женщина вбивает его в компьютер и, не глядя на меня, сообщает этаж и номер палаты. Лифт забит, так что иду по лестнице. С каждой ступенькой тошнота усиливается.

Палата 311.

Дверь приоткрыта. Я стучу и осторожно захожу внутрь.

Увидев меня, Бренна вскакивает:

– Мэйв, милая! Как же я рада, что ты здесь!

Но я не могу оторвать взгляд от отца.

Когда Бренна звонила вчера, она не вдавалась в подробности случившегося. Может, не хотела ничего рассказывать, не поговорив с врачами. Как бы то ни было, я так боялась услышать страшные слова – «Все очень плохо, Мэйв. Он не выкарабкается», – что и сама не спрашивала. Поэтому первое, что я чувствую, увидев папу, – огромное облегчение, потому что он в сознании.

Измученный, но в сознании.

Лицо все в ссадинах и синяках, на шее фиксатор, рука в гипсе. Седеющие волосы гораздо короче, чем когда я видела его в последний раз, аккуратно подстриженная борода скрывается под белым воротником фиксатора. Мне хочется плакать – то ли от того, как тяжело видеть его в таком состоянии, то ли просто от того, что он жив. С тех пор как села в самолет, я не переставала думать о маме. Я так боялась, что история повторится. Что сегодня мне придется хоронить еще одного человека.

Того, с кем я даже не смогла найти общий язык.

Бренна обнимает меня. Я заставляю себя улыбнуться, когда она отстраняется с мокрыми щеками. Она очень красивая женщина: темные волосы, четкие скулы и глубокие карие глаза, уже тронутые морщинками в уголках. На ней деловой костюм, но пиджак снят, а голубая шелковая блузка сильно помята. Представляю, как она сорвалась из агентства недвижимости, когда позвонили из больницы. Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий и иду к отцу, который не сводит с меня глаз. В отличие от Коннора, унаследовавшего глаза матери, я получила цвет глаз от папы. Это единственное, в чем я на него похожа.

Мне хочется поддаться комку в горле, разрыдаться и изо всех сил обнять его.

Но я сдерживаюсь.

Между мной и отцом всегда стояла эта стена.

– Привет, – говорю я.

– Ты вернулась, – отвечает он, оглядывая меня с головы до ног, словно не верит, что я и правда здесь, или хочет убедиться, что со мной ничего не случилось там, вдали.

– Я вылетела, как только Бренна позвонила. – Молчание и взгляд отца убивают меня. Я поворачиваюсь к ней в жалкой попытке спастись. – Что говорят врачи? Когда он поправится?

– У него хлыстовая травма шеи, сломаны рука и несколько ребер. Сделали обследование, и, если все пойдет по плану, завтра выпишут. Потом нужен будет постельный режим. Никакой работы в таком состоянии. Врач был предельно ясен на этот счет. – Бренна произносит это с особой интонацией, искоса поглядывая на отца, из чего я делаю вывод, что они уже успели поспорить на эту тему. Неудивительно. Он всегда был трудоголиком. – Как ты сама? Хочешь есть? Наверное, вымоталась с дороги.

Я качаю головой. Мне до сих пор кажется – стоит что-нибудь съесть, и меня вывернет наизнанку.

Улыбка Бренны дрожит после моего отказа. Возможно, она надеялась, что я соглашусь, и это даст ей повод оставить нас наедине. Как бы то ни было, я рада, что она не уходит. Я поворачиваюсь к отцу, он все еще смотрит на меня. Сама не знаю, что заставляет меня сказать:

– В доме Ханны и Джона случился пожар. Загорелся камин на верхнем этаже. – Я не вдаюсь в подробности, как это произошло: Майку и так хватает чувства вины.

Я ожидаю увидеть на лице отца какие-то эмоции.

Ужас. Беспокойство, может быть. Он на мгновение замирает. Потом только хмурится:

– Все целы?

– Да, успели выбраться.

– Ты тоже была внутри, когда это случилось?

Я киваю.

Он переключается на Бренну.

– Я всегда знал, что эти дома небезопасны. Стоят посреди леса, большинство из них деревянные. Представь: кто-то бросит окурок на землю, начнется пожар – и все поселение выгорит дотла. Катастрофа. – Он говорит об этом так холодно, так механически, что трудно поверить – речь о доме тех, кто когда-то был его близкими друзьями. Будто ему все равно. Будто он ничего не чувствует. В его голове только факты, нормы безопасности, инфраструктура, стройматериалы. Людей там нет. – Это одна из причин, почему я всегда хотел убраться оттуда. Никогда не понимал…

Вот теперь меня точно стошнит.

Я резко встаю:

– Мне пора домой. Извините.

Бренна растерянно оборачивается ко мне:

– Конечно, милая. Тебе нужно?..

Я не дослушиваю вопрос. Вылетаю из палаты, бегу в ближайший туалет, падаю перед унитазом и исторгаю все, что было в желудке. Потом сползаю спиной по стене и начинаю рыдать.

Черт.

Черт, черт, черт, черт.

Что я здесь делаю?

На что я вообще надеялась? Как еще отец мог отреагировать на пожар? Неужели я была настолько наивна, что думала – он проявит хоть каплю беспокойства о семье, которая с такой теплотой приняла меня несколько месяцев назад? Неужели я думала, что у него остались хорошие воспоминания о маминой деревне? Этот ледяной взгляд, когда я рассказала о произошедшем, то, как он сразу переключился на критику финской инфраструктуры, вместо того чтобы подумать о том, какая могла случиться трагедия… Меня просто мутит. Это же дом Ханны и Джона. Место, где хранятся воспоминания – и их, и наши. Место, которое мама обожала. Где она жила, где тоже была счастлива. И оно могло превратиться в пепел.

А отцу все равно.

Зря я сюда вернулась.

Но что, если бы я не приехала, а случилось что-то серьезное?

Когда наконец нахожу в себе силы подняться, я плетусь к раковине, опираюсь руками о края и смотрю в зеркало. Как и ожидалось, я выгляжу паршиво: круги под глазами, спутанные волосы, измученное лицо, бледная кожа. Умывшись, я собираю волосы и поправляю одежду, прежде чем выйти. Я чувствую себя грязной, мне неуютно в собственной коже. Раньше толстовка Коннора хоть как-то утешала, но его запах давно выветрился.

У меня ничего не осталось.

А прошел всего день.

Вернувшись на парковку, я сомневаюсь, стоит ли писать Майку. Вдруг он передумал и уехал – не хочется создавать неловкую ситуацию, вынуждая его возвращаться за мной. Однако вскоре замечаю его машину вдалеке. Когда я сажусь на пассажирское сиденье, Майк что-то проверяет в телефоне.

– Как все прошло?

– Мы можем поехать? – прошу я вместо ответа, закрываю дверь и пристегиваюсь.

К счастью, и на этот раз он не настаивает на расспросах.

Всю дорогу я смотрю в окно. Особняк папы и Бренны находится за городом, в дорогом закрытом поселке. По пути туда мне открывается вид на пляж и высотки, затянутые стеклом. Начинается лето, так что Майами, и без того туристический город, сейчас переполнен еще больше. Майк опускает стекло проветрить машину, пока не включился кондиционер – жара стоит страшная, – и мне приходится сдерживаться, чтобы не попросить поднять стекло обратно: шум невыносим. Будто три месяца я ходила с заложенными ушами, слыша только важное, а теперь весь гвалт обрушился разом. Мне это не нравится.

Не понимаю, как я раньше это выносила.

Даже в нашем поселке воздух тяжелый, хоть мы и далеко от городской суеты. Майк живет в другом районе, но его номер есть в списке у охраны, так что нас пропускают без проблем. Он останавливается у стен, окружающих особняк, и тут я понимаю, что у меня нет ключей.

Должно быть, они остались в чемодане, в моей комнате в Финляндии.

– Глянь в бардачке запасные, которые ты мне дала. Хотел вернуть, но как-то неудобно было передавать их твоему отцу, – говорит Майк, будто прочитав мои мысли.

Я открываю отделение и действительно нахожу их там. На меня накатывает облегчение. Было бы ужасно возвращаться в больницу.

Я отстегиваю ремень.

– Спасибо, – говорю я пересохшими губами. – И за то, что подвез, тоже спасибо.

– Не за что.

Я открываю дверцу.

И тут же закрываю.

Я поворачиваюсь к Майку. Он тоже выглядит измотанным. Хоть я и видела, как он клевал носом в самолете, сомневаюсь, что ему удалось по-настоящему поспать за последние сутки. И все же он оставался со мной до последнего. Его голубые глаза встречаются с моими. Мы позволяем тишине окутать нас, и оба понимаем – пришло время для этого разговора.

Я должна ему это.

Должна нам обоим.

Я делаю глубокий вдох и гляжу прямо перед собой. Я не смогу смотреть на него, говоря это.

– Та девушка – это была не я, – наконец признаюсь я. – Не такой жизни я хотела. Поэтому и уехала.

Майк молчит несколько долгих секунд. Хоть и знаю, что не стоит, не могу не повернуться к нему. В отличие от нашего последнего разговора, сейчас в его глазах нет ни упрека, ни злости – только болезненное, печальное смирение.

– Лучше бы ты сказала мне об этом намного раньше, – тихо отвечает он.

– Я сама не понимала, пока не приблизилась дата свадьбы и я не осознала, что моя жизнь навсегда будет такой. Бизнес, семья, Майами… От одной мысли… – «…Мне становилось страшно, – хочу сказать я. – От одной мысли становилось страшно». Я откашливаюсь. Глаза начинает щипать. – Это не имеет отношения к тебе лично. Я даже не знаю, захочу ли когда-нибудь выйти замуж.

– Как раз имеет, – мягко возражает он. – И мы оба знаем, что однажды ты выйдешь замуж, просто не за меня.

Я мотаю головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы:

– Не говори так.

– Это правда, Мэйв.

Лучше бы он снова кричал на меня. Я предпочла бы прежнего Майка, который ненавидел меня и злился. С этим справиться труднее. Я задыхаюсь от чувства вины.

– Прости меня. За все. Я поступила неправильно, уехав вот так вот, не поговорив с тобой. Я понимаю, почему ты был в бешенстве. Ты заслуживал объяснений. А я просто струсила и не дала их тебе. Ты здесь ни при чем. Я всегда плыла по течению, потому что так было проще, а когда наконец решила взять жизнь в свои руки, сделала это так… отвратительно. – Ненавижу произносить это вслух. – Прости. Я пойму, если ты считаешь меня ужасным человеком.

– Я не считаю тебя плохим человеком. Может, ты и поступила неправильно, но и я тоже. Ты права. В тот день, во время нашего разговора… я был в ярости. И ревновал. Я не мог смириться с мыслью, что ты сбежала без меня и встретила кого-то другого. Мне не стоило говорить тебе всего того, что я сказал. Ты же знаешь, что на самом деле я так о тебе не думаю. – Он внимательно смотрит на меня. – Ведь знаешь?

Я киваю, но все же признаюсь:

– Тогда мне так не казалось.

– Я думаю, ты способна на все, что задумаешь. Во многом ты была для меня примером. Но я был не в том настроении, чтобы сказать тебе об этом после того, как ты прислала мне помолвочное кольцо курьером. – Он пытается пошутить, но мне не до смеха. Мне хочется биться головой о лобовое стекло. Провалиться сквозь сиденье и исчезнуть. – Видела бы ты реакцию нашей экономки, когда она нашла его в почтовом ящике.

Я прячу лицо в ладонях. Черт.

– Мне так жаль, – повторяю я.

– Не переживай. Через несколько лет это будет забавной историей.

– Надо было вернуть его лично. Правда, прости. Я была в отчаянии, но это не оправдание.

Майк грустно улыбается:

– Я бы сказал тебе оставить его себе.

– Не думаю, что это была бы хорошая идея.

Снова повисает тишина.

По крайней мере, пока он не спрашивает:

– Ты влюблена в него?

Мое сердце подскакивает.

– Майк…

– Можешь быть честной со мной еще минутку.

– Я не хочу делать тебе больно.

– Не знать будет для меня куда больнее.

– Да, я влюблена в него.

– Он хорошо к тебе относится?

– Очень.

– Но ты не знаешь, увидишь ли его снова.

– Нет, не знаю, вернусь ли я когда-нибудь туда.

– Тебе стоит вернуться, если ты счастлива там, – советует он.

Я откидываю голову назад и подавляю горький смешок.

– Скажи это моему отцу.

Майк выдерживает паузу.

– Питер беспокоится о тебе, Мэйв, – говорит он. – С тех пор как мы расстались, он не раз устраивал мне разнос. – Кажется, в его голосе слышится нотка юмора, хоть и немного натянутого.

– Он попросил тебя приехать за мной.

– Нет, все было не так. Я же сказал тебе вчера. Он не хотел, чтобы ты проделала одна такой долгий путь, упомянул об этом на деловом ужине с моей семьей, и я вызвался сам. – От этих слов что-то внутри меня надламывается. Майк неловко ерзает. – Не смотри на меня так, будто тебе меня жаль. Терпеть этого не могу.

– Прости, – снова говорю я.

– Хватит извиняться. Больше не за что просить прощения.

– Спасибо, что приехал, – говорю я вместо очередного извинения. Было бы ужасно в одиночку пройти через все это: аэропорт, досмотры, перелеты, пересадки.

Но Майк идет дальше. Когда наши взгляды снова встречаются, я вижу муку в его глазах.

– Я неправильно сложил дрова в камине. Я не хотел… – Его голос срывается. – Это был несчастный случай.

– Я знаю, – успокаиваю я его.

– Я поговорю с отцом. Мы свяжемся с этой семьей и возьмем на себя расходы на ремонт. Обещаю, мы сделаем все, чтобы дом стал как новый.

– Хорошо, – отвечаю я. – Спасибо.

Майк кивает, и его плечи расслабляются, словно с них сняли огромный груз. Возможно, он думал, что я виню его в случившемся или не приму его помощь. Конечно, еще предстоит разговор об этом с Ханной и Джоном, но я уверена, что они согласятся.

– Можно задать последний вопрос? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Ты любила меня?

– Да, – отвечаю я. Это правда.

– Но не так, как я тебя.

– Майк…

– Мне нужно знать.

– Может быть, какое-то время и так. Не знаю.

– Все изменилось задолго до истории с Эрикой, да?

Мой взгляд наполняется грустью.

– В глубине души ты и сам знал, что у нас не складывается.

Майк чуть не предал мое доверие в тот день. И я не оправдываю его, но в каком-то смысле понимаю. Он был влюблен в меня. И наверное, раньше меня заметил, что все начинает рушиться. В те месяцы перед моим переездом в Портленд мы редко спали вместе, я говорила, что люблю его, будто на автомате, почти никогда не делала для него что-то просто так, от души. Может быть, в тот вечер та девушка дала ему то внимание, которого не давала я. И это заставило его засомневаться. То, что он чуть не сделал, было неправильно, но и то, что делала я – тянула отношения из страха, – тоже. Нам обоим следовало решиться все закончить намного раньше. Мы цеплялись за то, что никуда нас не вело.

– Ты заслуживаешь того, кто полюбит тебя по-настоящему, без страха, без ограничений, – говорю я, потому что именно этого я и хочу для него. Майк заслуживает счастья. Заслуживает встретить девушку, которая ответит ему той же безусловной любовью, какую он так долго дарил мне.

Он со вздохом проводит рукой по лицу. У меня сердце разрывается видеть его таким подавленным. Это тяжело, но мы оба знаем, что я права. Мы не были созданы друг для друга. Просто слишком поздно это поняли.

– У тебя есть здесь кто-нибудь рядом? – спрашивает он. Он пытается держаться, но не может посмотреть на меня. – Мне нужно… время, чтобы все это переварить. Но если тебе не к кому обратиться, я мог бы…

– Все будет хорошо, – уверяю я. – Не беспокойся обо мне.

Наконец он поворачивается ко мне:

– Я могу сказать ребятам, чтобы заглянули поздороваться.

Я мягко качаю головой.

– Это твои друзья, – напоминаю я, и больше ничего добавлять не нужно. На самом деле они никогда не были моими. Не моя это была компания. Майк знает это не хуже меня.

– Сообщи, если что-то понадобится.

– Да, хорошо.

Хотя мы оба понимаем: что бы ни случилось, я этого не сделаю.

Я снова берусь за ручку двери.

– Удачи с компанией, – прощаюсь я.

И тут, словно поддавшись порыву, как раз когда я собираюсь выйти, Майк признается:

– Вообще-то я не хочу брать бразды правления бизнесом. – Услышав это, я вскидываю брови и поворачиваюсь к нему. Майк поджимает губы. – Ты первая, кому я об этом говорю. Мне кажется, я хочу заниматься чем-то другим.

– Чем?

– Хочу преподавать экономику. Ты же знаешь, я всегда обожал финансы и… Наверное, думаешь, что это глупость.

Я не могу сдержать смех. Качаю головой:

– Вовсе нет. Вообще-то я теперь тоже преподаю. Ну, типа того. Учу детей английскому в языковой школе.

– Ты? С детьми? Ты шутишь?

– Мне нужна была работа, ясно?

Это заставляет рассмеяться и его.

– Ты вдохновила меня, Мэйв, – признается он. – Когда ты уехала не оглядываясь, я хоть и злился из-за наших отношений, но почему-то воспринял это как… стимул, что ли. Моя жизнь расписана с самого детства. Я всегда думал, что должен следовать этому пути, что эта жизнь должна мне нравиться… Но потом смотрел на тебя – как ты все время меняешь решения, ошибаешься, учишься на своих ошибках, – и ты казалась такой… свободной.

– Мне никогда не нравилась моя жизнь.

– И ты уехала, – продолжает он. – И стала счастливее, верно?

– Поначалу было трудно, но да.

Майк кивает, словно самому себе, будто именно это и хотел или должен был услышать.

– Значит, и я смогу.

– Я всегда считала трагедией неспособность определиться.

– А я так не думаю. Жизнь длинная. Сегодня ты здесь, но кто знает, где окажешься завтра? Ты изменишься. Будешь думать иначе. Стремиться к другому. По-моему, настоящая трагедия – это упрямо загонять себя в рамки и отвергать все новое, что может прийти.

– В таком случае надеюсь, ты еще нескоро определишься окончательно.

– И я того же желаю тебе.

Я больше не раздумываю. Обнимаю его. Хоть Майк и удивлен, он тут же крепко стискивает меня в объятиях, выдыхая задержанный в легких воздух. От Майка пахнет его привычным одеколоном, и это напоминает мне о доме, но его тело холодное, не теплое, как у Коннора, и руки обнимают иначе, и, хотя меня накрывает волной ностальгии, в этот же миг приходит уверенность – мое место не здесь.

– Береги себя, – шепчу я.

Он вздыхает мне в плечо.

– И ты себя.

Потом я отстраняюсь и выхожу из машины.

На лицевой стороне снимка – молодой человек лет двадцати трех сосредоточенно изучает корешки книг на одной из полок университетской библиотеки. Автор фотографии сделала ее так, что он не заметил. Ей всегда нравились амбиции Питера, его большие мечты. Это была одна из причин, почему она в него влюбилась.

Они пересекли не «океаны времени», чтобы встретиться, но настоящий океан – так что цитата показалась ей очень подходящей.