Мэйв

Лия

Как ты?

Если нужно поговорить, я здесь.

Жаль, что не могу приехать и обнять тебя.

Отца выписывают из больницы на следующий день.

Я лежу на кровати в своей бывшей комнате, уставившись в потолок, когда приходят сообщения от Лии. Я здесь меньше суток, а уже чувствую, как стены давят на меня. Когда я переезжала, то забрала с собой все вещи, так что комната совершенно пустая: ни украшений на стенах, ни безделушек на мебели – только изящная ваза с цветами, которую Бренна принесла вчера вечером. Она постучалась ко мне, как только вернулась из больницы, протянула вазу с натянутой улыбкой и сказала: «Так комната будет больше похожа на твою».

Будто это место может снова стать для меня домом.

Отправляю Лии короткий ответ («Все нормально. Скоро буду в порядке. Не волнуйся») и откладываю телефон – прошло два дня с моего отъезда, а от Коннора по-прежнему ни слова. Лука мне писал, но я все еще не решаюсь открыть его сообщение. Единственная, с кем я говорила, – Нора. Она расстроена, что я уехала не попрощавшись, но понимает – это была экстренная ситуация. Она не винит меня, не ненавидит. Хоть бы и остальные тоже.

Впрочем, какая теперь разница?

Я даже не знаю, увижу ли их снова.

Лия тоже в курсе всего. Она звонила вчера вечером, пыталась разговорить меня, но не особо получилось. Не хочется ни с кем это обсуждать. Нет сил. Я соврала ей в сообщении. Я не в порядке. Хотя, наверное, буду. Если повезет, снова привыкну к удушающей жаре Майами, бесконечному лету, суете, вечному шуму, к постоянному ощущению одиночества. К жизни, которую хочет для меня папа.

Жаль, что я забыла фотоаппарат в Финляндии.

Жаль, что нет со мной того, что я когда-то взяла с собой в Портленд.

Это одна из вещей, которых мне больше всего не хватает.

Я не выхожу из комнаты до пятого дня.

Разве что быстро спуститься на кухню, схватить что-нибудь поесть и подняться обратно, стараясь никого не встретить. Я намеренно держусь взаперти. Ничего не хочется. А папа не приходит навестить меня – ни в ту ночь, когда вернулся из больницы, ни потом, хотя его комната в двух шагах от моей. Бренна заглядывает только первые дни. Заходит со своей натянутой улыбкой, предлагает поесть или спуститься поужинать с ними, но в конце концов после моих бесконечных отказов сдается. С тех пор еду мне приносит обслуживающий персонал. У меня здесь есть все необходимое: роскошная отдельная ванная, огромная спальня, где можно пробежать марафон, и собственный телевизор. Я ненавижу, что комната такая большая. Она кажется еще более пустой. Ледяной. Стены на меня давят, и это невыносимо.

Делать особо нечего, только смотреть в окно и в телевизор. Странно включать его и слышать английскую речь. Я смотрю новости. В прогнозе погоды – солнце, солнце и еще раз солнце.

Интересно, когда в Финляндии снова выпадет снег.

Такие же ли там бесконечные дни.

Думает ли обо мне Коннор.

Все ли в порядке с его семьей.

Удастся ли им восстановить разрушения после пожара.

На пятый день я решаю, что, если проведу взаперти еще минуту, сойду с ума. Собравшись с силами, я принимаю душ, копаюсь в старой одежде, пока не нахожу спортивный костюм, и выхожу из комнаты. Не знаю, дома ли папа с Бренной; к счастью, я с ними не сталкиваюсь. Я выхожу из дома в наушниках – просто прогуляться. Включив музыку на полную громкость, я иду куда глаза глядят, рассматривая все вокруг. Вернуться туда, откуда ты родом, после того как нашел свой дом в другом месте, – все равно что пересматривать сериал, который обожал в детстве. Ты включаешь его и понимаешь, что все не так прекрасно, как тебе помнилось. Поначалу не можешь понять почему. На первый взгляд все то же самое. Место не изменилось. А потом осознаешь – изменился ты.

Я сижу на скамейке в тени дерева, нервно обкусывая заусенцы, когда вибрирует телефон. При виде имени на экране мой желудок сжимается: Сиенна.

Сначала я колеблюсь – отвечать или нет.

Потом решаю, что не могу быть такой эгоисткой.

Она же пригласила меня на свою свадьбу, черт возьми.

Уж ответить-то на звонок я просто обязана.

– Мэйв? – Я не заметила, что это видеозвонок, поэтому удивляюсь, когда вдруг на экране появляется лицо Сиенны. Увидев меня, она расплывается в широченной улыбке. – Вот ты где! Как дела? Я так хотела с тобой поговорить. Коннор рассказал нам про твоего папу. Я хотела написать, но мама сказала дать тебе несколько дней. Как он? Авария была серьезной? Он поправится, да?

Ее отношение застает меня врасплох – наверное, потому что в глубине души я была уверена: все там винят меня за то, что я уехала. Беспокойство Сиенны кажется искренним. Как и ее радость от возможности увидеть меня, пусть даже через экран.

– С папой все в порядке, – отвечаю я. – Пара переломов, но ничего, что не вылечится со временем и покоем.

– Правда? Как хорошо. Слава богу.

Она с облегчением опускает плечи. В этот момент в кадре появляется еще один человек и улыбается мне. Это Альберт. Я не очень понимаю, где они: комната незнакомая. Наверное, это их новый дом.

– Мне так жаль, Мэйв. Вы, должно быть, ужасно перепугались, – говорит Альберт. – Надеюсь, он скоро поправится.

– Спасибо. – Я выдавливаю из себя улыбку.

Тут Альберт берет Сиенну за руку, они переглядываются, и она прикусывает губу. Несмотря на все катастрофы последних дней, в ее глазах сейчас только счастье. Альберт кивает, и Сиенна хихикает.

– Мы должны тебе кое-что рассказать, – начинает она. – Мы несколько недель держали это в секрете, потому что не хотели волновать всех перед свадьбой, но…

– Да скажи ты уже. – Альберт игриво толкает ее плечом. – Хватит напускать таинственность.

Сиенна смотрит мне прямо в глаза.

– Я беременна, – объявляет она.

У меня екает сердце.

– Ты?..

Альберт расплывается в улыбке.

– Мы станем родителями.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу подобрать слов. Они переглядываются, и Сиенна снова смеется от чистого счастья.

– Это… чудесная новость, – наконец выдавливаю я. – Я так рада за вас. Какой?..

– Четыре недели примерно. Как я и говорю, мы хотели объявить это уже после свадьбы. Вчера рассказали семье Альберта. Потом ужинали с моей. Видела бы ты лицо моего отца, когда мы сказали. Он расплакался, – взволнованно рассказывает Сиенна. Должно быть, она думает о том же, о чем и я: что меня, к сожалению, там не было, потому что ее улыбка слегка дрожит. – Как жаль, что тебя не было с нами. Я понимаю, почему так вышло, но… не знаю, я подумала, что должна позвонить, вдруг ты захочешь узнать.

Я судорожно киваю.

– Да, – быстро отвечаю я. – Спасибо, что рассказали. Из вас получатся замечательные родители.

Сиенна одаривает меня грустной, но очень искренней улыбкой. Рядом с ней Альберт говорит:

– Мы сообщим тебе, какое имя выберем.

– Выбирать буду я, – заявляет Сиенна.

– Мы выберем вместе, – возражает Альберт.

– Ты вынашиваешь ребенка?

– Нет.

– Значит, выбираю я.

Я смеюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Мы все еще работаем над этим, – со смехом уверяет меня Альберт и целует Сиенну в щеку, когда та фыркает.

Вдруг из другой комнаты доносятся голоса. Пульс учащается – один из них я узнала бы где угодно: искаженный, доносящийся издали, неважно.

– Ребята пришли помочь собрать мебель для гостиной. Хочешь поздороваться? – говорит Сиенна. – Кажется, Коннор…

Я торопливо мотаю головой.

– Мне пора идти. Извините.

– Но…

– Передавайте всем привет.

Я завершаю звонок.

Черт.

Я провожу руками по лицу и выдыхаю весь воздух из легких. Что со мной такое? Сиенна же ясно дала понять. Они знают, почему я уехала. Не злятся на меня. Какого черта я продолжаю от них бегать?

Я не могу говорить с Коннором.

Я этого не вынесу.

Когда я отправляюсь в обратный путь, в голове стоит туман. Такой сильный, что я даже выключаю музыку, оставляя наушники, только чтобы отгородиться от шума. Я поднимаюсь по ступенькам крыльца, чувствуя, как послеполуденное солнце обжигает кожу на шее. Сегодня небо совершенно ясное. Войдя в дом, я слышу голос Бренны с кухни:

– Мэйв, это ты? – Она отклоняется назад, чтобы увидеть меня через дверной проем. Приходится зайти. Она готовит что-то на плите, на ее тонкой талии повязан фартук, волосы распущены по плечам. Ее взгляд проскальзывает по мне с головы до ног. От этого мне становится неуютно в собственной коже. – Я пришла из офиса, а тебя нет. Не знала, что ты собиралась на прогулку.

– Нужно было проветриться, – отвечаю я.

– Может, накроешь на стол? Отец должен вот-вот прийти. Не придется долго ждать с ужином. Я умираю с голоду, ты разве нет?

Она снова поворачивается к плите, не давая мне возможности возразить. Ладно. Я поняла намек. Хватит сидеть взаперти. Сегодня ужинаю с ними.

– Я поднимусь переодеться и спущусь.

– Отлично.

Пока я иду к лестнице, мне приходит еще одно сообщение от Луки:

Можешь не отвечать. Я понимаю, что тебе не хочется об этом говорить. Да и ни о чем другом. Если что-то понадобится – я здесь.

Как и предсказывала Бренна, отец приезжает довольно скоро. Я узнаю звук мотора машины нашего шофера, когда та останавливается перед домом. Потом шаги на лестнице. Дверь открывается. Папа идет прямиком на кухню поздороваться с Бренной. Я тяну время, расставляя приборы с точностью до миллиметра. За столом могли бы уместиться двенадцать человек, но нас редко бывает больше трех.

– Как работа? Удалось закрыть сделку с тем особняком в Кэролвуде? – спрашивает папа.

– Пока нет. Встречусь с клиентами через несколько дней. Пятнадцать миллионов – такие решения на скорую руку не принимают. – Бренна хихикает – видимо, в ответ на что-то, что делает отец. – А ты как? Выглядишь уставшим.

– Тяжелый день на работе.

– А разве врач не советовал тебе не работать? – вмешиваюсь я.

Услышав меня, папа поднимает глаза. Он кажется удивленным, увидев меня здесь.

Здоровой рукой – той, что не в гипсе, – он обнимает Бренну за талию. Она похлопывает его по груди и целует в щеку.

– Мы с Мэйв ждали тебя к ужину. Помочь снять пиджак? А с галстуком?

Интересно, вся эта игра Бренны в «счастливую семью» кажется ему такой же неловкой, как и мне?

Боясь, что нервы подведут и я поддамся порыву сбежать, сажусь за стол. Папа с трудом снимает пиджак одной рукой и тоже садится, но на противоположном конце. Я пялюсь то на Бренну, то в пустую тарелку, то на убранство столовой – куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с отцом. И зачем только я спустилась? Надо было остаться в комнате, как все эти вечера. Как все эти дни.

– Врач действительно рекомендовал отдых. – К моему удивлению, папа решает нарушить молчание, с трудом пытаясь развязать галстук. – Но в компании сейчас сложные дни. Я должен быть там.

– Даже если это вредит твоему здоровью? – спрашиваю я. Пора бы ему признать, что у него зависимость от работы и он не способен поставить что-то другое на первое место.

Услышав меня, он вздыхает:

– Пара совещаний не навредят моему здоровью, Мэйв.

– Как скажешь. – Я прикусываю язык, чтобы не начинать спор.

– Ужин готов! – щебечет Бренна, тут же привлекая все наше внимание. Она ставит на стол огромную кастрюлю, снимает прихватки и развязывает фартук. – Обычно готовит твой отец. Честно говоря, я не очень хорошо справляюсь с рецептами… но сегодня хотелось сделать что-то особенное для тебя. Надеюсь, тебе понравится. – Она снимает крышку, и вдруг до меня доносится этот характерный аромат, напоминающий о Ханне и Джоне, о смехе Нико, об ощущении замерзших рук и носа, о ветре, колышущем ветви заснеженных деревьев. Сердце начинает колотиться. – Это рыбный суп. Ты его пробовала? Я прочитала, что это традиционное финское блюдо, и подумала, что, может быть…

Это происходит внезапно.

Просто на пустом месте, без предупреждения, я взрываюсь:

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Мэйв, – тут же одергивает меня отец. Он тоже напрягся после слов Бренны.

Увидев нашу реакцию, она в растерянности отступает. Ее глаза наполняются слезами.

– Конечно, я не собиралась над тобой издеваться. Я просто думала, что… Прости, если…

– Ничего страшного, милая. Мэйв просто немного на взводе, правда? – успокаивает ее отец, бросая на меня испепеляющий взгляд.

Я издаю короткий, ироничный смешок. Это, должно быть, шутка.

Я не встаю и не ухожу только потому, что Бренна выглядит действительно расстроенной. Видя, как она кивает и торопливо вытирает слезы, я даже чувствую себя виноватой за то, что так отреагировала. Возможно, она правда хотела как лучше и ни в чем не виновата.

– Конечно. Я понимаю. Понимаю, – говорит она, шмыгая носом. – Не переживай, Мэйв. Уверена, ты скоро сможешь вернуться туда. Твой отец быстро поправится, правда?

– Ты ей не сказал? – набрасываюсь я на него.

Папа молчит.

Бренна переводит взгляд с одного на другого.

– Не сказал что?

– Я и так собиралась вернуться задолго до твоего звонка. Это он меня заставил. И будто мало того, что он не уважает мои решения и вынуждает вернуться туда, где мне больше не место, что принижает все, чего я сама добилась там, – он еще и отправил за мной моего бывшего парня. Да, мы с Майком расстались, если он и об этом тебе не рассказал. И за эти месяцы в мамином поселке я была счастливее, чем когда-либо здесь. Потому что это был мамин поселок. Он и это от тебя скрыл? – в лоб спрашиваю я Бренну. – Он вообще рассказывал тебе о ней? Рассказывал, какой была женщина, на которой он был женат до встречи с тобой? Или с тобой он тоже упорно делает вид, что ее не существовало?

Мои слова приводят Бренну в оцепенение. Сердце бешено колотится о ребра. Я вздрагиваю, когда папа бьет кулаком по столу.

– Довольно! – рычит он.

Я поворачиваюсь и отвечаю:

– Я ухожу к себе в комнату.

– Мэйв, ну что ты, не надо так, – пытается успокоить меня Бренна. – Ты же совсем не ужинала, мы могли бы…

– Пусть идет, – говорит ей папа.

К счастью, она послушалась его. Я поспешно убегаю в свою спальню, захлопываю дверь и валюсь на кровать.

Я расстроена, зла и подавлена.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Ненавижу, что он не хочет вспоминать о маме.

Ненавижу, что он вычеркнул ее из нашей жизни.

Ненавижу, что Бренна вообще могла подумать, будто я когда-нибудь вернусь в Финляндию.

Что папа собирался ей сказать?

Неужели что я сама решила остаться здесь?

На самом деле я могла бы уехать. Прямо сейчас. Могла бы на последние сбережения купить билеты в интернете, вызвать такси и сесть на ближайший рейс до Европы. Мне бы даже собирать вещи не пришлось. Здесь нет ничего, что я хотела бы взять с собой. Проблема в том, что, уехав, я бы поставила крест на наших отношениях с папой. На том, что было, что есть, и на всем, что могло бы быть в будущем. А я этого не хочу. Я не хочу выбирать между ним и моей жизнью там. Когда Бренна позвонила мне, чтобы рассказать об аварии, первое, о чем я подумала, было то, как сильно я жалею, что так и не наладила отношения с отцом. Он – единственная семья, которая у меня осталась. И я бы очень хотела, чтобы он меня понял, чтобы осознал, почему мамин родной поселок так для меня важен.

Чтобы поддержал меня и дал свое одобрение.

Мне необходимо его одобрение.

Зная, как непредсказуема жизнь, как все может пойти наперекосяк в любой момент, я не хочу уезжать отсюда, не помирившись с ним.

Хотя возможно ли это?

И разве не следовало бы мне руководствоваться той же логикой в отношениях с Коннором?

Я уехала из Финляндии, оставив его с разбитым сердцем и так и не сумев ответить на его вопрос о том, вернусь ли я когда-нибудь. Я солгала ему про отца. Скрыла все, что происходило. Уехала, не попрощавшись с его семьей, бросила их, когда я была им нужнее всего. Даже не обняла его, прежде чем броситься в такси с Майком. Я пойму, если он злится на меня. Пойму, если ненавидит меня и не хочет видеть. То, что Сиенна и остальные не держат на меня зла, вовсе не означает, что Коннор тоже. Не удивлюсь, если он не рассказал им о нашей ссоре. Он всегда так поступает. Пытается убедить всех, что дела идут прекрасно, даже когда все рушится.

Я понятия не имею, сколько времени прошло, когда в дверь постучали. Мои глаза опухли от слез. Они давно высохли, но я все равно продолжаю водить руками по щекам.

– Я не голодна, Бренна, – говорю я, обращаясь к двери.

Я напрягаюсь, когда дверь открывается, и я вижу, что это не она.

Это папа.

Я быстро сажусь:

– Что ты здесь делаешь?

Я только сейчас заметила, каким уставшим он выглядит. Сколько бы он ни твердил, что врачи ошибаются, я считаю, что отсутствие покоя ему действительно вредит. Ему уже не нужно постоянно носить воротник, но всего чуть больше недели назад он еще лежал весь в синяках на больничной койке после серьезной аварии. Нельзя так быстро возвращаться в офис, будто ничего не произошло, с двумя сломанными ребрами, загипсованной рукой и хлыстовой травмой шеи.

Папа минуту смотрит на меня, потом вздыхает.

– Ты была довольно резка, – мягко произносит он. – Бренна не пыталась тебя обидеть.

Почему-то то, что он встает на ее сторону, воспринимается мной как удар под дых. Я скрещиваю руки в бесполезной попытке защититься.

– Я ее тоже не обижала, – четко произношу я. – Ей не стоило так реагировать на то, что я всего лишь упомянула маму.

– Ты же знаешь, дело не только в этом, Мэйв.

– Что тебе нужно?

– Можно я сяду?

Его слова застают меня врасплох. Хоть я и колеблюсь, в итоге киваю и подбираю под себя ноги. Папа морщится от боли, садясь на кровать.

Меня охватывает беспокойство.

– Тебе следовало бы послушаться врача и соблюдать покой. – Слова вырываются сами собой, и я тут же себя одергиваю. Разговор на эту тему ни к чему нас не приведет, кроме как к очередной ссоре.

Однако, к моему удивлению, он кивает.

– Да, ты права. – Он выпрямляется, чтобы размять мышцы спины. – Мне действительно следовало бы соблюдать покой. На самом деле я хочу этого больше всего. Но сейчас в компании и правда трудные дни.

– Что-то случилось?

– Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Бывают месяцы, когда у нас работы больше обычного. Я серьезно, – настаивает он, заметив, как я недоверчиво хмурюсь. – Мне пришлось побывать на паре встреч в эти дни, но я постараюсь взять отпуск на несколько недель, прежде чем окончательно вернусь в офис.

– Если ты этого не сделаешь, недостаток отдыха даст о себе знать.

– Сделаю, обещаю.

Последние его слова меня удивляют, поскольку мой отец не привык давать обещания и уж тем более не склонен откровенничать о своих чувствах. Первым делом мне хочется сказать, что я ему не верю. Я сдерживаюсь и лишь отвечаю:

– Хорошо.

Нас окутывает тишина.

Папа проводит рукой по волосам. Коннор тоже часто так делает, когда нервничает. От этой мысли меня пронзает грусть.

– Насчет Майка…

– Я знаю, что это он вызвался приехать за мной, – прерываю я его. На самом деле для меня эта тема уже закрыта. Ненавижу это признавать, но если я заговорила об этом раньше, то только потому, что хотела найти еще один повод для упреков.

– Он хороший парень, Мэйв. Он всегда заботился о тебе.

– Знаю, но я не люблю его. Мы больше не вместе, и ты должен это принять. Это мое решение.

– И я его уважаю, – заверяет он, а я отворачиваюсь, иронично фыркнув. На мгновение он замолкает. – Знаю, ты думаешь, что нет, что раз я уговаривал тебя вернуться, значит, мне плевать на твои желания, но это не так…

– Ты не уговаривал меня вернуться, – прерываю я его. – Ты хотел меня заставить. Это разные вещи. Вот это как раз и есть неуважение к моим решениям.

– Я хочу для тебя лучшего.

– С чего ты так уверен, что знаешь, что для меня лучше?

– Я твой отец.

– Но это моя жизнь, и ты ни разу не спросил, чего я сама хочу от нее.

Наши глаза встречаются. Вопреки моим ожиданиям, он не выглядит настроенным на ссору. Я позволяю себе расслабить плечи, хотя руки по-прежнему не расцепляю. Пока.

– Мне было страшно, что ты там только из-за мамы, – признается он. – Я понимаю, ты скучаешь по ней, я тоже, но это уже в прошлом. Мы должны ее отпустить. Я не могу позволить тебе загубить всю свою жизнь только ради того, чтобы оставаться в стране, где она жила.

Не знаю, что меня удивляет больше: то, что он считает, будто я хочу вернуться в Финляндию лишь по этой причине; то, что он беспокоится обо мне; или то, что он открыто впервые признался, что скучает по маме.

– Дело не только в ней, – заверяю я его.

Папа с грустью смотрит на меня:

– Не обманывай себя.

– Я серьезно. Это не так. – Я сглатываю слюну. – Возможно… возможно, сначала я уехала именно по этой причине, но то, что я нашла там, заставило меня остаться. Я понимаю, что у тебя другое мнение. Понимаю, что ты ненавидишь этот поселок, что терпеть не можешь Ханну и Джона…

Папа качает головой.

– Не говори глупостей, – перебивает он меня. – Я вовсе не ненавижу Ханну и Джона, ни в коем случае.

– Они много писали тебе после маминой смерти. Пытались поддерживать с тобой связь, но ты так ни разу и не ответил. И даже годы спустя не пытался восстановить отношения, ни разу. – За исключением того, что неделю назад он позвонил Джону, чтобы узнать обо мне и сказать, что я должна вернуться. Должно быть, это был их первый разговор за долгие годы. – Джон говорил, что до вашего переезда вы с ним были хорошими друзьями.

– Правда, были.

– И почему ты решил вычеркнуть их из нашей жизни?

Снова повисла тишина.

И тут он произносит:

– Они слишком сильно напоминали мне о твоей маме.

У меня екает сердце.

И все же мне удается сохранить самообладание.

– Когда ты сказал, что избавился от всех ее вещей, я не думала, что ты имел в виду и людей из ее жизни.

– На самом деле я ничего не выбрасывал, – признается он. – После ее смерти я снял складское помещение на другом конце города. Ключ должен быть где-то у меня. Я свалил туда все: ее одежду, фильмы и остальные вещи. Я не мог тогда сесть и все это разобрать, а потом прошли годы, и я так и не…

Мои глаза наполняются слезами.

– Почему ты мне никогда не говорил об этом?

– Потому что ты уже тогда была слишком похожа на нее, – отвечает папа. – И я не знал, смогу ли вынести, если вы станете еще больше похожи.

– Поэтому ты так настаивал, чтобы я перестала заниматься фотографией?

– Твоя мама везде ходила с камерой, – вспоминает он со слабой улыбкой, вытирая глаза от навернувшихся слез. Это первый раз, когда я вижу, как плачет мой отец. – Она проявляла фотографии и складывала их в альбомы. Должно быть, они в кладовке. Я дам тебе… дам тебе ключи, если захочешь их найти.

– Я уехала в Финляндию потому, что мне нужны были ответы о ней. Мне было всего шесть лет, когда мама умерла. Я почти ничего о ней не помню. Не помню ни ее голоса, ни улыбки. Не знаю, рассказывала ли она мне сказки перед сном. Не помню, напевала ли она мне свою любимую песню, какие фразы постоянно повторяла, какую еду любила, а какую нет, и… – Я захлебываюсь слезами. – У всех, кто был частью ее жизни, остались воспоминания о ней, кроме меня. И это не…

– Это несправедливо по отношению к тебе, – вздыхает он. – Я знаю.

Я всхлипываю.

– Это несправедливо, – повторяю я.

– Конечно нет, Мэйв.

Рыдания захлестывают меня. Папа сокращает разделяющее нас расстояние, и я не успеваю опомниться, как уже оказываюсь в его объятиях. Я прижимаюсь к нему и позволяю ему успокаивать меня поглаживаниями по спине, думаю о том, как сильно я в этом нуждалась и как сильно можно тосковать по ласке, которую ты никогда не получал. Не могу поверить, что наконец, спустя столько лет, мне удалось добиться, чтобы отец признал: он скучает по маме. Что он бежал от воспоминаний, потому что ему было слишком больно с ними сталкиваться. Что теперь он понял, насколько несправедлива была такая позиция по отношению ко мне.

– Нельзя прожить всю жизнь, пытаясь ничего не чувствовать. Гнев и печаль – тоже часть нас. Когда ты отказываешься думать о маме только потому, что не хочешь испытывать боль, ты отказываешься и от хороших моментов, проведенных рядом с ней. От воспоминаний, смеха, историй, от привычек, которые она передала нам, и от всего того, чем она запомнилась нам в этой жизни. Я понимаю, что тебе грустно о ней думать, но все эти вещи слишком важны, чтобы делать вид, будто их не существует.

– Я знаю, – отвечает он надломленным голосом. Его глаза покраснели.

– Тебе следует позволить себе вспоминать о ней. – И, возможно, также пойти на терапию – по этой и многим другим причинам, но к этому разговору мы вернемся позднее. У папы слишком много всего накопилось внутри, и ему нужно начать это выплескивать.

– Бренна, знаешь, думает то же, что и ты. Те несколько раз, когда мы поднимали эту тему, она говорила именно это. – Он вытирает щеки, складывает руки на животе и делает глубокий вдох, по-прежнему не глядя на меня. – Я знаю твое мнение о ней, но она замечательная женщина, Мэйв. Мои чувства к Бренне не отменяют того, что я когда-то испытывал к твоей матери. Ты еще слишком молода, чтобы понять это, но однажды поймешь.

Я киваю, потому что, независимо от возраста, я уже это понимаю.

– Я потом схожу к ней и извинюсь, – обещаю я ему.

– Я был бы тебе очень благодарен.

Он одаривает меня грустной улыбкой, и в его глазах я вижу облегчение и любовь, которую он испытывает к Бренне. Затем он откидывается назад, чтобы лечь на матрас. Я делаю то же самое. Мой взгляд устремлен в потолок – белый, бесконечный, скучный.

– Эти стены слишком пустые, – замечает папа. – Ты могла бы завесить их постерами, фотографиями или чем угодно.

Я поворачиваю к нему голову.

– Ханна подарила мне камеру, которую купила для мамы. Эти месяцы я пользовалась ею, потому что свою оставила в Портленде, и еще сильнее увлеклась фотографией. У меня неплохо получается.

– Нисколько не сомневаюсь. – Он делает паузу. Его улыбка дрожит. – Мне очень жаль по поводу пожара. Думаю, я мог бы… – Он сглатывает слюну. – Мог бы позвонить Джону и предложить помощь.

– Правда?

Он кивает:

– Это самое малое, что я могу сделать.

– Они годами присматривали за маминым домом.

– Я знаю.

– Им пришлось выбросить всю мебель. Ее съели термиты. Но вся конструкция дома по-прежнему цела. Он прекрасен.

– Когда-то я думал его продать.

– Нет! – тут же умоляю я его. Наши взгляды встречаются, и я расслабляюсь, видя на его лице обещание, что он этого не сделает. Я еще не решила, что именно хотела бы сделать с этим домом, но я найду ему применение. Что-то, что понравилось бы маме.

– Мы еще придумаем, что с ним делать.

Мы замолкаем. Глядя в потолок, я думаю, видит ли нас мама оттуда, сверху; радуется ли тому, что мы снова вместе; скучала ли она по тому времени, когда мы с папой вели себя как семья; и не приложила ли она каким-то образом руку к этому примирению.

Мне хочется верить, что да.

– Папа, – зову я его.

– Да?

– Можешь рассказать мне о ней?

Мгновение он молчит.

А затем спрашивает:

– Что бы ты хотела узнать?

– Что первое приходит тебе в голову, когда вспоминаешь о маме?

– Что она была похожа на тебя.

В груди разливается тепло. Он говорит мне это во второй раз, и, хотя Ханна с Джоном тоже когда-то об этом упоминали, из уст отца это звучит особенно приятно.

– Что еще?

– Ее любимой группой были The Beatles. Она обожала экзотические блюда и была заядлой киноманкой. Для любого случая у нее всегда находилась подходящая цитата из фильма.

– Что еще?

– Было время, когда она помешалась на цветах. А точнее – на маргаритках. Весь дом заставила горшками.

И я улыбаюсь, потому что прекрасно могу представить ту женщину, которая уже много лет присутствует в моей памяти, пусть и несколько смутно, за этим занятием. Я поворачиваюсь к отцу и просто повторяю:

– А что еще?

* * *

Два дня спустя папа просит Юджина, своего водителя, отвезти нас на другой конец города, к самым известным складам Майами. Юджин паркуется у входа, и я делаю глубокий вдох, прежде чем выйти из машины. Обернувшись, чтобы посмотреть, пойдет ли папа со мной, я вижу, что он так и сидит на месте.

– Я подожду тебя здесь. – Он ограничивается грустной улыбкой. Ему, должно быть, очень тяжело. – Бокс номер триста одиннадцать. Сообщи, если понадобится помощь с коробками. Юджин поможет.

Тот смотрит на меня в зеркало заднего вида и утвердительно кивает.

– Я постараюсь недолго.

– Не торопись.

Я чувствую тяжесть в ногах, поднимаясь по лестнице комплекса. У входа сидит администратор, которому я называю номер бокса, чтобы он указал, по какому коридору мне идти. Склад огромный. Повсюду кладовки. Я иду, кажется, целую вечность.

314, 313, 312…

Вот он.

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Вот он.

Первое, о чем я думаю, открывая его: эта дверь весит тонну, а внутри сильно пахнет затхлостью. Потом я вижу содержимое, и смесь волнения и предвкушения сжимает желудок. Странно осознавать, что вся жизнь человека может уместиться в пятиметровом боксе. Повсюду стоят картонные коробки – на полке, на том, что похоже на старый письменный стол, – а еще там есть металлическая вешалка, увешанная куртками и пальто. Папа не обманывал, когда говорил, что сложил сюда все без разбора. Мне придется привести все это в порядок. Мама бы этого хотела.

Я вхожу и сразу обращаю внимание на одежду – провожу пальцами по всему ряду курток и пальто. У мамы был довольно экстравагантный стиль. Здесь есть яркие куртки с цветочными и геометрическими узорами, а также гораздо более причудливые модели. Со мной происходит то же, что и в тот день, когда Ханна показала мне сундучок с фотографиями: смутный образ мамы, который я носила в памяти, постепенно проясняется и становится все отчетливее, пока я изучаю ее вещи. Здесь лежат книги, музыкальные диски и, что особенно важно, фильмы. Я нахожу все – от классических кинолент до довольно современных записей. В секции с обувью я обнаруживаю, что она почти не носила каблуки: все туфли выглядят как новые, зато сапоги сильно поношены. Я нахожу коробку, в которой аккуратно сложены два праздничных платья, и не могу не задаться вопросом: не те ли это, что шила для нее Ханна.

Я чувствую себя пиратом, который только что обнаружил величайшее сокровище в истории и может лишь перебирать золото, не осознавая подлинной ценности всего, что его окружает. Разобрав первые коробки, я иду к тем, что стоят в глубине. Забравшись на стеллаж, я достаю коробки с самой верхней полки. Они настолько тяжелые, что я чуть не теряю равновесие. С большим трудом мне удается водрузить их на стол.

Когда я открываю первую, сердце в груди замирает.

Альбомы.

Это мамины альбомы.

Там же лежат две старые камеры: одна зеркальная, другая – полароидная. Они хранятся в отдельных черных кожаных чехлах, потрепанных временем. Я открываю их и бегло осматриваю. Однако именно альбомы вызывают у меня наибольший интерес, поэтому я тут же откладываю камеры в сторону и беру один. По формату он напоминает старые энциклопедии. Альбомы большие, в твердом кожаном переплете. Этот, в частности, красного цвета, с золоченым обрезом. На первой странице написано: «Хельсинки, 1988–1991».

Это на несколько лет раньше моего рождения – тогда маме, должно быть, было примерно столько же, сколько мне сейчас. Я ищу ее на снимках, но на большинстве фотографий она отсутствует. Это пейзажи, другие люди – те, кто, как я полагаю, был ее друзьями. На многих кадрах я узнаю улыбку совсем юной Ханны. И вот наконец на последних страницах нахожу саму маму.

На первой фотографии она заливается смехом. Я понимаю, что это не автопортрет, а снимок, который, должно быть, сделал кто-то другой, и мама захотела сохранить его в альбоме. Я достаю другую фотографию и переворачиваю ее. На обратной стороне есть пометка. Вскоре я убеждаюсь, что они есть на большинстве фотографий. В основном это даты или места. Есть и другие, с фразами на финском – не могу удержаться, чтобы не перевести их с помощью телефона, – или с цитатами из стихов, песен или фильмов.

На лицевой стороне – фотография северного сияния, отражающегося в озере. Она сделана из дома Ханны и Джона, который раньше принадлежал родителям Ханны. Я знаю это, потому что сама много раз снимала из этого окна. Это кухонное окно, которое выходит на причал.

Я перехожу к следующему альбому: «Майами, 1992».

Путешествие мамы в Соединенные Штаты.

Помню, Джон рассказывал мне, что она поехала туда по стипендии учиться и именно это привело к тому, что мои родители в итоге влюбились. В альбоме папа появляется много раз: со спины, смеющийся, сопровождающий ее в самых знаковых местах, проводящий время на пляже. Еще много фотографий предметов. И мест. Папа был прав. Моя мама повсюду носила с собой камеру. В этом мы тоже были похожи.

Я беру другой альбом: «Тампере, 1997–2005».

Мама вернулась в Финляндию. Там больше ее фотографий с друзьями. И конечно мест: автобусные остановки, деревья, скамейки, кафе.

Еще один: «Саркола, 2000–2003».

В горле образуется ком.

Этот альбом заканчивается годом моего рождения.

Первые страницы запечатлели свадьбу моих родителей. Церемония проходила на свежем воздухе, в саду, полном деревьев. Мама выглядела великолепно. На ней было длинное белое платье, расшитое цветами. Есть ее фотографии с Ханной, Джоном и девочкой лет пяти-шести – как я полагаю, Сиенной, – а также множество снимков с моим отцом. Я вижу, как они смотрят друг на друга, и вспоминаю слова, которые он сказал мне несколько дней назад. То, что он сейчас с Бренной, не означает, что он ничего не чувствовал к маме.

Здесь видно, что он чувствовал к маме.

Я понимаю, как сильно его ранил ее уход.

Листая страницы, я все глубже погружаюсь в историю своих родителей. Здесь есть фотографии, как они купили дом, как обставляли комнаты, и впервые я до мельчайших деталей вспоминаю, как выглядели гостиная, кухня и наши спальни. Затем мама забеременела. Она фотографировала мою первую погремушку, кроватку, которую купили для меня, двух мальчиков, играющих в моей будущей комнате. Лука был тогда немного выше Коннора, но в детстве сходство между ними бросалось в глаза. У обоих было одинаковое выражение лица – будто они вот-вот натворят дел (в очередной раз).

А на последних страницах – я.

Только что родившаяся.

На руках у мамы.

На руках у папы.

Я и не замечаю, что плачу, пока не беру в руки еще один альбом и мои слезы не падают прямо на заголовок: «Они, 2005–2009».

На первой фотографии – мы с Коннором.

Мы смотрим в камеру, окруженные снегом. Мне тогда было, наверное, года четыре, а ему – лет шесть. Коннор широко улыбается, его лицо и одежда перепачканы грязью. Одна его рука лежит на моих плечах. Он был по крайней мере на десять сантиметров выше меня. Рядом с ним я тоже улыбаюсь. Мое лицо сияет от счастья, хотя нос и щеки покраснели от холода.

Я вынимаю снимок из прозрачной пленки, чтобы прочитать надпись на обороте.

Секрет счастья – в мелочах.

Я перелистываю к следующей фотографии, где тоже есть мы. На этом снимке мы еще совсем малыши. Коннор рядом со мной. Я улыбаюсь и тяну руку, пытаясь дотронуться до зажженной свечи. Это мой день рождения. И свеча воткнута не в торт, а в целую башню из шоколадных пончиков.

На обратной стороне написано:

«Ешь торт?»

«В день рождения? Конечно. Кто не ест торт в свой день рождения?»

Я. Я не ела торт в свой день рождения.

Вот к чему был тот вопрос Коннора. Он-то все помнил.

С комом в горле я перехожу к следующей странице. Я просматриваю все фотографии одну за другой, вынимая их, чтобы прочитать мамины заметки. Все они написаны от руки черной ручкой или маркером. Большая часть на финском – приходится переводить их с помощью телефона. Встречаются и цитаты из книг. На одной из фотографий я нахожу объяснение происхождения термина revontulet, что означает «северное сияние». На другой – цитату из материалов НАСА. Есть также высказывания, шутки, анекдоты. Я словно смотрю фильм о собственной жизни, где моя мама выступает в роли рассказчика. Она запечатлела всю мою историю такой, какой видела ее сама. Свои ощущения и мысли. Это моя мама, во плоти и духе, воплощенная на страницах.

На этот раз фраза написана прямо в самом альбоме, между двумя фотографиями. На одной – мои родители, а на другой – мы с мамой.

Я шмыгаю носом, вытираю щеки и вынимаю снимки, чтобы рассмотреть получше. Обнаружив, что на обороте тоже есть пометки, решаю забрать фотографии с собой.

Когда я выхожу со склада, уже стемнело.

Юджин ждет меня на улице у машины. Я совсем потеряла счет времени там, внутри, – прошло почти четыре часа. Когда я поняла, что все затянется, написала папе, что они могут уезжать. Он ответил, чтобы я сообщила, когда можно будет меня забрать. Почему-то я думала, что Юджин приедет один. Но нет. Открыв дверь, я обнаружила, что папа тоже здесь.

– Как все прошло? – Он выглядит взволнованным.

Я улыбаюсь ему – самой искренней улыбкой с момента приезда сюда, – чтобы его успокоить.

– Очень хорошо. Все там, внутри. Мамина одежда, ее вещи… Все.

– То, что не захочешь оставить себе, стоило бы отдать на благотворительность.

– Я займусь этим, – обещаю я ему.

– Ты уверена?

– Да, я выделю несколько дней, чтобы разобрать вещи в боксе. Так у меня будет достаточно времени решить, что взять с собой.

Я говорю это, хотя мы еще не обсуждали эту тему. И пусть делаю это мягко, я не прошу у него разрешения. Это как маленький шаг вперед. Способ прощупать почву. Я рада, что наладила отношения с отцом, но меня по-прежнему здесь ничего не держит. У меня нет ни друзей, ни работы, ничего, что давало бы силы с радостью просыпаться каждое утро. Моя жизнь где-то в другом месте, и он должен это понять. Пожалуйста, пусть он поймет.

Мое место не здесь.

Папа смотрит мне в глаза. После мгновения нерешительности он говорит:

– Я куплю тебе билеты, если это сделает тебя счастливой.

Мое сердце переполняется радостью.

– Спасибо, – отвечаю я. Слезы сами катятся у меня из глаз. – Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. – Я бросаюсь его обнимать.

Есть много способов сказать «Я люблю тебя», не говоря это напрямую. Способ моего отца – подарить мне воспоминания о маме, отказаться от всех планов на мою жизнь и отпустить меня далеко.

На лицевой стороне снимка – маленькая Мэйв, улыбающаяся маме. Она тоже верила, что счастлива. Она тоже чувствовала себя счастливицей.

На лицевой стороне – фотография Амелии и Питера, которую их дочь, Мэйв, решила незаметно вынуть из альбома. Она оставила ее на прикроватной тумбочке отца за несколько минут до того, как он отвез ее в аэропорт на обратный рейс в Финляндию. Когда Питер вернулся домой, он нашел фотографию рядом с запиской Мэйв, которая гласила: