Мэйв

Фары фургона Коннора – единственное, что освещает дорогу, пока я следую указаниям навигатора. Я натягиваю рукава толстовки на руки, прежде чем снова положить их на руль. Так холодно, что меня не перестает бить дрожь. Жаль, что я не знаю, как включить печку. Всякий раз, когда я садилась в этот фургон, рядом был Коннор, и он сам включал обогрев. От этой мысли чувство вины обостряется еще сильнее, если это возможно. Я понятия не имею, чем все обернется. Не знаю, в каком состоянии найду Луку. А что, если ему окажется хуже, чем я предполагаю, и придется вызвать скорую? Как, черт возьми, я объясню Коннору, что тайком приехала за его братом и мы очутились в больнице?

Я пытаюсь отогнать эти навязчивые мысли и сосредоточиться на дороге.

Когда я добираюсь до точки, отмеченной навигатором, я настолько на взводе, что торопливо отстегиваю ремень безопасности, хватаю сумку и практически вылетаю из машины. Это придорожная заправка, затерянная посреди пустоты, примерно в двадцати километрах за Нокией, где единственный фонарь с почти перегоревшей лампочкой еле сдерживает подступающую темноту.

Под ним, на краю тротуара, спрятав лицо в ладонях, сидит парень. Услышав мои шаги, он поднимает голову.

Я резко останавливаюсь. Не знаю, что поражает меня больше: печаль, читающаяся в его глазах, или кровь у него на лице.

– Господи боже, – шепчу я. – Что, черт возьми, с тобой случилось?

Лука снова заходится слезами.

– У меня украли мои песни.

– Что?

– Джаспер, Алек и остальные из группы. Они собираются выпустить альбом со всеми моими песнями без меня. Они украли мою музыку, Мэйв. Я никак не докажу, что она моя. Думал, если поговорю с ними, смогу вразумить их. Они обманом заманили меня сюда и бросили, а я не… не…

– Лука, – с болью бормочу я, не в силах ничего больше сказать.

У него срывается голос.

– Сегодня день рождения Райли, – всхлипывает он. – Некоторые из этих песен о нем. Другие – обо мне или о моей семье. Эта музыка – моя жизнь. А теперь они украли ее.

– Мне так жаль. – Видя его таким разбитым, я сама чуть не плачу. Мне безумно хочется подойти и обнять его. Однако Лука продолжает сидеть, и я чувствую вокруг него какой-то барьер; тот самый, что всегда с ним, через который он никому не позволяет пройти. – Мы решим это вместе. Наверняка можно что-то сделать.

Он качает головой. Присмотревшись, я вижу, что на лице у него нет ран, только следы засохшей крови с порезанных рук. Поначалу я боялась, что это результат драки, что его привезли сюда, чтобы избить. Слава богу, признаков этого не видно. У его ног валяется разбитая бутылка виски. Видимо, он разбил ее об землю и случайно порезался осколками.

– Я отдал Джасперу свою тетрадь, потому что думал, что песни неудачные. Он сам мне это говорил. Они обманули меня. Они искали идеальный предлог, чтобы выкинуть меня из группы и записать все без меня, и я, черт возьми, дал им его. – Он подносит дрожащие руки к лицу, не касаясь его, расстроенный, измученный, переполненный яростью. – Я сам дал им этот чертов предлог. Я потерял свою музыку, и это моя вина.

– Они бы все равно нашли способ сделать это. Не вини себя.

– Нет, они бы не смогли. Будь я внимательнее, я предвидел бы их план. Все это моя вина. Может, и хорошо, что они украли песни. Они дадут им лучшую жизнь, чем мог бы дать я. В конце концов, я чертов неудачник.

– Не говори так, – умоляю я. Не могу видеть, как он жесток к себе.

– Но это правда. Что я делал со своей жизнью последние годы, Мэйв? Чем я занимался, кроме того, что сходил с ума от пьянства и разочаровывал свою семью? Ты сама это сказала. Я паршивый брат. Паршивый сын. Паршивый друг. Я заслуживаю, чтобы со мной случались плохие вещи. Я причинил боль стольким людям, что карма должна вернуть мне это. – Слезы текут так быстро, что, кажется, он захлебывается ими. Он снова всхлипывает. – Я не смог спасти Райли.

Я решаю: если он не собирается разрушать стену, которая держит его в изоляции, это сделаю я. Преодолев расстояние между нами, я опускаюсь рядом с ним на колени и обнимаю его. Лука рыдает у меня на плече. Он не решается обнять меня в ответ. Я сама беру его за запястья и настаиваю, чтобы он обхватил мою талию. Он подчиняется, хотя держит руки на весу. Должно быть, они ужасно болят. У меня самой на глаза наворачиваются слезы. Как он мог держать в себе всю эту боль? Неужели он впервые дает себе волю расплакаться перед кем-то?

– Коннор рассказал мне все, – шепчу я. – Это была не ваша вина. Ни твоя, ни его. Я не знала Райли, но я знаю вас. Знаю, что вы хорошие люди, и я уверена, что вы были замечательными друзьями. – Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него, и сосредотачиваю внимание на его руках. – Дай посмотреть, – прошу я.

Осторожно взяв его запястья, я осматриваю раны. Как я и подозревала, ладони усеяны осколками. Открываю сумку, достаю почти пустую бутылочку воды, которую всегда ношу с собой в академию, и промываю порезы. Лука морщится. Мне не нужно много знать о первой помощи, чтобы понять, что простой обработки ран будет недостаточно.

– Лучше поедем в травмпункт. Порезы кажутся глубокими. Боюсь вытаскивать осколки, вдруг какой-то сломается и застрянет внутри.

– Почему ты приехала?

Его вопрос заставляет меня поднять взгляд.

– Мы друзья.

– Не знаю, заслуживаю ли я этого.

– Ты бы сделал то же самое на моем месте. – Я встаю и протягиваю ему руку. – Давай, поднимайся. Заедем к врачу, перед тем как вернуться домой.

Я беру его за запястье, помогая встать. С болезненной гримасой он поднимается. Кто знает, сколько времени он просидел здесь, в темноте, один, на холоде. Даже думать об этом не хочу.

– Мой брат знает?

– Тебе стоит рассказать ему. – Я не могу избавиться от чувства вины за то, что уехала, не предупредив его.

Лука кивает. Как раз когда я собираюсь вернуться к фургону, его голос снова звучит за моей спиной:

– Раньше, когда ты сказала, что знаешь нас, ты ошиблась в одном. Мы с Коннором разные. Он всегда был хорошим человеком. Я – нет.

Когда наши глаза встречаются, тоска затуманивает его черты. Лука действительно верит в сказанное. Думает, что он – зло для тех, кто его окружает. Что он не заслуживает больше шансов.

– Если я что и поняла с тех пор, как здесь, так это то, что направление нашей жизни зависит только от нас самих. Ты не можешь контролировать происходящее, но можешь контролировать свою реакцию на это и то, каким человеком становишься. Если тебе что-то в себе не нравится, чего ты ждешь, чтобы это изменить?

– Я уже пытался, – отвечает он дрогнувшим голосом. – Я уже пытался измениться.

– Но ты никогда не пробовал просить помощи. Эта привычка – замалчивать все – разрушает тебя изнутри. Вокруг так много людей, которые хотят тебе помочь, – уверяю я его. – Ты можешь жить той жизнью, какой хочешь. Мы все более чем готовы дать тебе шанс. Теперь нужно только, чтобы ты сам дал его себе.

* * *

Когда мы возвращаемся в поселок, уже почти шесть утра и солнце показывается из-за горизонта. Лука всю дорогу смотрел в окно. За рулем я. Мы съездили в ближайший травмпункт, где ему вытащили осколки и перебинтовали руки. Я сворачиваю на грунтовую дорогу, ведущую к дому, и паркую фургон сбоку, точно там, где он стоял несколько часов назад.

Глушу мотор.

– Спасибо. – Его голос нарушает тишину. – Не каждый сделал бы то, что ты сделала сегодня ночью. Ты хороший друг.

– Ты бы тоже не колебался, прежде чем приехать.

– Нет, не колебался бы.

– В таком случае мы квиты.

Я вылезаю из машины. Он тоже. Входим через заднюю дверь, потому что еще рано и мы не хотим будить его семью. Нервы скручивают желудок уже несколько часов, вызывая тошноту. Не могу дождаться, когда вернусь к Коннору и лягу рядом. Может быть, тогда я перестану чувствовать себя такой виноватой. Мне нужно поговорить с ним об этом, но позже, когда мы с Лукой оба выспимся. Сейчас я так устала, что даже думать не могу. Тихо попрощавшись с Лукой, я вижу, как он направляется к лестнице, а сама иду по коридору обратно в комнату Коннора.

Проходя мимо кухни, я понимаю, почему у меня было плохое предчувствие.

– Доброе утро.

Я резко останавливаюсь.

Коннор.

Черт.

– Я могу объяснить. – Слова вылетают из моего рта невпопад. Я разворачиваюсь на пятках. Желудок сжимается, когда я вижу его: он прислонился к столешнице, скрестив руки, и наблюдает за мной. Хотя на нем все еще пижама, похоже, что он вообще не сомкнул глаз. Интересно, как долго он не спит, может быть, я случайно разбудила его, когда уходила, и он ждал меня с тех пор.

Страх заползает в мои внутренности.

Черт.

– Я хотела предупредить тебя, – добавляю я, – но не…

– Я просыпаюсь посреди ночи и обнаруживаю, что моя девушка не только исчезла из постели, но еще и украла ключи и сбежала с моим братом. Скажи, что у этого есть объяснение, Мэйв.

Именно страх, та уязвимость, которую я замечаю в его глазах, настораживает меня.

– Все не так, как ты думаешь.

– Разве?

– Лука позвонил мне на рассвете. Ему нужно было, чтобы я его забрала. Я не сбегала с ним. – Не могу поверить, что ему могло прийти в голову что-то подобное.

– Это все моя вина. Я попросил ее не будить тебя, – вмешивается голос позади меня. Лука тоже входит на кухню и со вздохом прислоняется к двери.

Внимание Коннора мгновенно переключается с меня на него.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – требует объяснений он, увидев его перебинтованные руки. Какая-то мысль, должно быть, внезапно приходит ему в голову, потому что он снова тревожно переводит взгляд с брата на меня. – Только не говори, что ты опять ввязался в драку?

– Я разбил бутылку о землю и порезался осколками. Мэйв приехала намного позже, – поясняет Лука, видя, как брат изучает меня, словно опасаясь, что со мной что-то случилось. Его слова, кажется, успокаивают Коннора.

– Что произошло? – снова спрашивает он, вновь сосредотачиваясь на Луке.

– Некоторое время назад я показал свои песни Джасперу и остальным музыкантам, и они украли их. Группа собирается включить их в свой первый альбом без указания моего авторства.

– Они не могут этого сделать. – Коннор тут же качает головой.

– Нет, но я никак не докажу, что песни мои. Они нашли звукозаписывающую компанию, которая помогла им выпустить первый сингл на радио. Его написал я. Он был о Райли. Никто посторонний не догадался бы об этом. Ты поймешь, когда услышишь.

– Мы найдем решение.

– Мы ничего не можем сделать, Коннор.

Тот уже начал было возиться на кухне, но остановился, увидев выражение лица Луки.

– Ты уже пытался, – догадывается он. Разочарование проступает в его чертах.

– Я пошел в паб поговорить с Джаспером. Они обманом заставили меня сесть в машину и бросили на заправке в двадцати километрах от Нокии. Кинули мне бутылку виски, чтобы окончательно унизить. Я выпил половину. Потом разбил ее об землю. И позвонил Мэйв. Мне не на чем было вернуться домой.

– И ты позвонил ей.

– Да, я позвонил ей.

– Почему?

– В смысле почему?

– Почему, несмотря на все, что я для тебя сделал, когда у тебя проблемы, ты не обращаешься ко мне? – упрекает его Коннор.

Это застает нас обоих врасплох. Самообладание Луки дает трещину.

– Я не…

– Почему я узнаю от Маркуса, что ты ранен в баре после драки с каким-то придурком? Почему ты предпочитаешь отправить мою девушку одну на дорогу, ночью, в стране, которую она едва знает, вместо того чтобы попросить ее разбудить меня? – продолжает Коннор. – Что я сделал, чтобы заслужить такое недоверие?

– Я доверяю тебе, – бормочет Лука, сглатывая слюну. Похоже, он не знает, что еще сказать.

– Ты обращаешься ко мне только по пустякам. Когда тебе нужно разобраться с девушкой, с которой ты обошелся как с дерьмом, тогда ты зовешь меня, чтобы я разгребал все за тебя. Но ты никогда не говоришь со мной о важном. Никогда не открываешься. И сегодняшнее… я не понимаю, как…

– Я не хотел тебя впутывать.

– Я уже впутан, Лука, черт возьми. Ты мой брат.

– Но я не хотел продолжать грузить тебя своими проблемами. Я просто… не хотел…

– Не хотел что? – давит Коннор.

– Не хотел тебя разочаровывать.

Воцаряется тишина.

Выражение лица Коннора меняется.

– Ты не разочаровывал меня, – медленно произносит он.

– Не ври. Ты знаешь, что разочаровывал. Сотни раз. Когда я оказался там, посреди пустоты, я чувствовал себя таким жалким, что не… не хотел, чтобы ты видел меня таким. Хотел, чтобы ты продолжал гордиться мной, ведь я пытался измениться. Я позвонил Мэйв, потому что она единственная, кто пришел мне в голову. Это была плохая идея. Последнее, чего я хотел, – это создать проблемы между вами. – Его голубые глаза ищут мои. – Мне правда жаль.

Я качаю головой, скрестив руки. Их разговор так меня тронул, что к горлу подкатывает ком.

– Я знаю. Все в порядке, – отвечаю я, и Коннор снова переводит взгляд на меня.

– Я не догадывался, что ты так себя чувствуешь, – говорит он Луке. – Не знал, что мое мнение настолько… важно для тебя.

– Оно важно, – подтверждает тот. – Конечно важно.

– В таком случае, я горжусь тем, как далеко ты продвинулся. Даже если иногда ты движешься медленнее, это не значит, что ты стоишь на месте. Ты стал лучше.

У Луки снова влажнеют глаза.

– Но этого недостаточно.

– Будет достаточно, – уверяет его Коннор.

– Не без помощи, – возражает Лука. – Я хотел бы поговорить с папой и мамой.

Я чувствую, как снова могу дышать. Коннор же, напротив, напрягается всем телом.

– Ты уверен в этом?

– Сегодняшний срыв – ничто по сравнению с тем, что бывало. Возможно, поэтому я смог понять, что мне это не… нравится. Это неправильно. Я не хочу быть неспособным смотреть в глаза знакомым только потому, что стыжусь того, сколько раз им приходилось помогать мне, когда я не мог справиться сам. Я не хочу больше чувствовать, что я это не я. Не хочу тратить свою жизнь на вещи, которые делают меня счастливым всего на несколько часов. Я хочу… измениться. По-настоящему измениться. И это будет чертовски сложно, но с чего-то надо начинать, – заявляет Лука. – Я хочу, чтобы папа и мама были в курсе ситуации. Их поддержка облегчит этот процесс. И так будет намного справедливее по отношению к тебе.

– Я здесь не главное, – возражает его брат.

– Главное. Ты тоже многим рисковал. Я заставлял тебя хранить секреты от нашей семьи и нести на себе весь груз проблемы, которая не была твоей, и это несправедливо. Теперь этому придет конец. Ради меня, но и ради тебя тоже. Так будет лучше для нас обоих.

– Мы поговорим с ними вместе, – предлагает Коннор.

Я чувствую, как он подавлен, как тяжело ему осознать, что теперь придется делегировать ответственность.

Лука качает головой:

– Это мое дело.

– Вдвоем будет проще.

Я незаметно вытираю щеки рукавом свитера. Это привлекает внимание Луки, который расплывается в грустной полуулыбке. Выражение его лица кажется мне теплым и родным. Как у хорошего друга, как у брата. Он засовывает руки в карманы и без лишних слов решает закрыть тему.

– Мне надо подняться и принять душ. От меня несет алкоголем и чем там еще пахнет машина Джаспера. – Он с отвращением морщится. – Это просто омерзительно.

Хотя я понимаю, что он просто пытается разрядить обстановку, мне удается тихо рассмеяться. Он бросает на нас последний взгляд, прежде чем выйти из кухни. Мы с Коннором остаемся одни. Тишина затягивается на несколько мучительных мгновений.

– Я собиралась попросить его рассказать тебе, – уверяю я, все еще не глядя на него.

– Знаю, – вздыхает он.

– Я думала, если заберу его и мы все объясним тебе, когда вернемся домой, это смягчит удар. Последнее, чего я хотела, – это причинить тебе боль.

– Знаю, – повторяет он. – Все в порядке.

Наконец я решаюсь повернуться к нему и вижу сожаление в его глазах.

– Мне следовало тебя предупредить, – признаю я. – Но когда я вернулась, у меня возникло ощущение, что ты думал о чем-то совершенно другом. Мне это не нравится. Мы с Лукой просто друзья. И я ценю его как друга. Ничего больше. Ты тот, с кем я хочу быть.

Я решаю проявить твердость в этом вопросе. Какую бы неуверенность или ревность к брату он ни испытывал, этому не место в наших отношениях. Для этого нет причин.

– Мне нужно, чтобы ты доверял мне в этом, – настаиваю я.

– Я доверяю тебе. Во всем. Мэйв, нет… – Как раз когда он делает шаг ко мне, мы слышим тихий стук в дверь.

– Мэйв? – У Джона в руке телефон. – Можешь подойти на минутку?

– Конечно. – Я напряженно откашливаюсь. – Иду.

Коннор провожает меня взглядом, пока я выхожу из кухни вслед за Джоном. Я все еще так взволнована случившимся с его братом и нашей почти-ссорой, что не замечаю виноватого выражения лица Джона, пока не становится слишком поздно. Мы вместе выходим на заднее крыльцо, чтобы поговорить наедине.

– Я пытался объяснить ему, что с тобой все в порядке, чтобы он успокоился, но он настоял, чтобы я передал тебе телефон. – Его губы беззвучно извиняются, пока он протягивает мне мобильный.

Я знаю, кто это, еще до того, как слышу голос.

– Мэйв?

Я крепко сжимаю телефон.

– Привет, папа.

Все, что я оставила позади в Майами, внезапно настигает меня. Я была так сосредоточена на Луке и Конноре, что совершенно забыла: проснувшись, я увидела три пропущенных вызова от отца. Больше звонков не было, но я знаю его: если он не смог связаться со мной напрямую, он пошел искать другие способы.

Вот тут-то и пригодился Джон.

– Ты не отвечаешь на телефон, – упрекает отец меня.

– Здесь другой часовой пояс. – Я не осознаю, что говорю, пока не заканчиваю фразу. – Я имела в виду…

– Не нужно придумывать оправдания. Я уже знаю. Даже до того, как позвонить Джону, я знал, где ты. Не понимаю, как я мог поверить в твою ложь. – Он фыркает. – Я должен был догадаться.

– Папа…

– Какого черта ты там делаешь?

– Мне нужно было сбежать.

– От чего?

«От тебя, от Майка, от моей жизни».

– От всего.

– И что тебе дал этот побег, кроме возможности пользоваться благосклонностью чужой семьи?

Его резкие слова словно окатывают холодной водой. Передо мной Джон с грустью смотрит на меня. Должно быть, он слышит моего отца.

На всякий случай я убавляю громкость.

– Я счастлива здесь, – защищаюсь я, будто этого достаточно, будто его когда-то волновало мое счастье.

– Да, конечно, ты счастлива там. Используешь других. Ничего не делаешь. Родители Майка звонили мне десятки раз. Они до сих пор не понимают…

– Мы с Майком больше не вместе.

– Почему? У тебя была устроена вся жизнь, и вдруг ты пошла на попятную – и ради чего? Чтобы посмотреть мир? Ради бога, Мэйв, спустись на землю. Эта фантазия продлится какое-то время, но что будет потом? Ты не можешь оставаться там вечно. Без работы, без друзей, без семьи, которая тебя поддержит. – Он делает паузу. Каждое его слово разбивает мне сердце. – Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

И я собираю все силы и говорю:

– Нет.

– Я куплю тебе билет.

– Нет, – повторяю я.

– Ты вернешься сюда и найдешь работу. Ты моя дочь. Я не позволю тебе тратить свою жизнь впустую, прозябая в какой-то деревушке без карьерных перспектив.

– Эта деревушка долгое время была домом твоей жены.

– Это уже не имеет значения.

– Нет, конечно, не имеет. Тебя уже ничего не волнует, что связано с мамой, верно? Ты перестал думать о ней в тот момент, когда она умерла. Поэтому ты сделал все возможное, чтобы стереть ее из своей жизни. И из моей тоже. Поэтому ты так отчаянно хочешь, чтобы я вернулась домой, и поэтому никогда не позволял мне развивать мою страсть к фотографии, – взрываюсь я, больше не в силах молчать. – Все это слишком сильно напоминает тебе о ней. И поскольку у тебя не хватает смелости встретиться с этими воспоминаниями лицом к лицу, ты пытаешься отнять их у меня.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – По его голосу слышно, что он задет. Но это меня не останавливает.

– Где мамины альбомы?

– Мэйв…

– Ханна сказала мне, что вы забрали их все при переезде. Где все ее вещи? Где ее одежда, туфли, дневники и остальные личные вещи? Где доказательства того, что моя мать существовала, была жива и провела с нами годы? Где, черт возьми, все это, папа? Где все, что от нее осталось?

– Я избавился от всего.

У меня сбивается пульс.

– Я не верю.

– Это правда. Я сделал это.

– Почему?

– Потому что ее больше нет.

Слезы мешают мне ясно видеть.

– И твой способ пережить это – стереть ее из наших жизней.

– Я не буду вести этот разговор по телефону. Да и вообще никак не буду. Это глупость. Я твой отец. Если я говорю тебе вернуться домой, ты подчиняешься, – заявляет он с такой непреклонностью, что мне трудно за ним поспевать. Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы и оставаться твердой. – Не заставляй меня блокировать твои карты. Ты знаешь, что я сделаю это, если потребуется.

– Мне все равно. У меня есть работа. – Я испытываю такую ярость, что готова кричать от бессилия. – У меня есть зарплата, – выплевываю я.

– И ее достаточно, чтобы содержать себя самой, не завися ни от кого?

– Да. – Но, произнося это, я ясно понимаю: он знает так же хорошо, как и я, что это неправда.

Нас поглощает тишина.

Это проигранная битва.

Мой отец вздыхает.

И я сдаюсь перед тем, что рано или поздно должно было случиться.

– Я куплю тебе билеты.

– Папа, – говорю я, не в силах сдержаться.

– Что?

Я крепко зажмуриваюсь.

– В субботу свадьба Сиенны. Я обещала сделать для них фотосессию. Я не могу их подвести. Если ты не против, я бы предпочла… – мой голос дрожит, – чтобы ты купил билеты на потом.

Я едва слышу себя за стуком собственного сердца. Вот и все. Конец. Нет смысла оттягивать неизбежное. Отец прав: здесь мне нечего делать. Эти последние месяцы выдались чудесными, да, но они были лишь фантазией. Теперь пора вернуться в реальный мир, а в том мире моя жизнь не здесь, а в Майами.

Именно там должны быть мои мечты и стремления. Там, где я оставила свою настоящую жизнь. Что, в конце концов, держит меня в Финляндии? Коннор? Я не могу отказаться от всего, чем когда-то была, ради него. Неважно, что здесь я счастлива. Я не владею языком. У меня нет хороших карьерных перспектив. У меня даже нет дома. Это не моя семья. Если я буду тянуть с отъездом, то, когда это произойдет, будет только больнее.

Сейчас уже очень больно.

Не знаю, как я скажу об этом семье Коннора.

Я не смогу смотреть на их лица.

– Даю тебе неделю. – Папа отключается.

Я отвожу телефон от уха дрожащими руками. Во время разговора я каким-то образом повернулась к Джону спиной. Он кладет свою большую ладонь мне на плечо.

– Ты знаешь, что тебе здесь всегда рады. – Когда я поворачиваюсь к нему, его глаза смотрят на меня с глубокой печалью. – Это и твой дом тоже.

Я собираю все силы, чтобы не сломаться.

– Спасибо за все, Джон.

Потом я возвращаюсь внутрь, чтобы найти Коннора. Я обнаруживаю его на кухне, в той же самой позе, что и раньше. Он выпрямляется, увидев меня, но я не даю ему заговорить, быстро пересекаю комнату и прячусь в его объятиях.

Хотя поначалу он кажется удивленным, вскоре он крепко прижимает меня к себе, делая глубокий вдох.

– Мне так жаль, – говорит он, имея в виду недавний инцидент, который теперь кажется таким далеким.

– Я знаю. – Скоро наступит момент, когда я обниму его в последний раз. У нас будет последний поцелуй. Прощание. – Мне тоже жаль, – шепчу я.

Как бы я ни пыталась не думать об этом, пришло время признать, что у нас есть срок годности.

На лицевой стороне снимка – зеркальный зал.

Автор фотографии делает несколько снимков, точнее сказать, много – этот оказался самым сложным, – пока не остается довольна, а затем возвращается домой. Это был ее последний пункт назначения.