Мэйв

– Не знаю, что бесит меня больше: то, что у финнов столько разных слов для обозначения снега, или то, что мне придется их все выучить, – ворчу я две недели спустя, выходя с Норой из кабинета финского в академии. – Серьезно, какой в этом смысл? Почему нельзя просто сказать, что идет снег?

В итоге после долгих взаимных уговоров мы вместе записались на курсы финского. Это был вопрос, который обе откладывали, но больше тянуть было нельзя. Теперь три раза в неделю я забираю ее из класса, где она преподает английский, и мы вместе пересекаем коридор, чтобы попасть на последнее вечернее занятие по финскому. Преподаватель – пожилой мужчина в очках, который настаивает, чтобы мы обращались к нему по фамилии, и, кажется, поставил себе цель испортить жизнь всем своим ученикам.

Прошло всего две недели, а я уже начинаю жалеть о своем решении. Нора, напротив, выражает сильное воодушевление. У нее потрясающие способности к изучению новых языков. Пока я чувствую себя потерянной на всех занятиях, она заполняет тетрадь конспектами, внимательно следит за бесконечными объяснениями преподавателя и, безусловно, превосходит всех остальных в произношении. И это не говоря о том, что она начинала с гораздо более прочной базы. За те несколько месяцев, что Нора здесь, она успела еще до начала занятий усвоить некоторые базовые понятия финского. Не то чтобы она эксперт, но определенно справляется намного лучше меня.

Когда несколько дней назад я поинтересовалась – или, точнее, принялась жаловаться, – почему финский дается ей так просто, она сказала, что для нее это легко. Она так долго изучает языки, что научилась разбирать их на части и находить в них логику. Оказывается, в финском она тоже есть. Логика. А я-то думала, что это просто набор гласных и согласных, расставленных наугад.

Учитывая все это, за первые шесть занятий я узнала, что:

1. В языке нет никакого смысла. Я не нахожу порядка в образовании слов. Не вижу закономерностей в построении предложений.

2. Hyvää huomenta означает «доброе утро», hyvää yötä – это «спокойной ночи», а revontulet – «северное сияние» (все это я уже знала, но решила добавить в список, только чтобы почувствовать, что занятия приносят какую-то пользу).

3. У финнов до неприличия много терминов для обозначения снега: один для мокрого, другой для смешанного с грязью, третий для тонкого слоя на земле, четвертый – на случай, если этот тонкий слой годится для катания на лыжах. Дело не только в том, что мне будет сложно выучить столько финских слов, я сомневаюсь, что смогу отличить один тип снега от другого. Для меня это все одно и то же. Снег. Белый, холодный и скучный. И всё.

– Когда живешь в стране, где большую часть года идет снег, поневоле становишься более конкретным, – спокойно объясняет Нора.

Я сдерживаю желание издать измученный стон. Полагаю, она права. Для финнов этот избыток словарного запаса, должно быть, совершенно нормален.

– Думаю, я брошу занятия.

– Не говори глупостей. В конце концов ты уловишь суть, вот увидишь. Изучение языков становится увлекательным, когда понимаешь, как их учить.

Ей легко говорить. Она настоящий лингвистический гений. Если я правильно помню, помимо родного языка Нора владеет еще тремя.

– Ты думала указать знание финского в резюме? Ну, для переводов книг, – спрашиваю я. Понятия не имею, как устроен издательский рынок в Финляндии, но, возможно, ей это было бы интересно.

– Пока нет. Для этого мне нужен гораздо более высокий уровень финского. Пока что я довольствуюсь тем, что знаю достаточно для жизни здесь, и тебе стоит поставить ту же цель, – настаивает она. – Что касается переводов, буду пробовать дальше. У многих маленьких издательств уже есть мои данные. Надеюсь, что в какой-то момент они предложат мне какую-нибудь работу.

– Я поговорю со своей подругой Лией, вдруг ей когда-нибудь понадобится перевести ее книги.

– Ловлю на слове.

– Ты когда-нибудь переживала финскую зиму? – меняю я тему. После сегодняшнего урока у меня не получается выкинуть из головы все, что связано со снегом и метелями.

– Я приехала в прошлом году, так что только одну. Это так ужасно, как ты себе представляешь. В Испании зимой дни тоже короче, но здесь совсем другой уровень. Когда ты проводишь столько времени дома взаперти, не видя солнца, в конце концов это сказывается на тебе.

Коннор говорил мне то же самое. В последнее время мы часто подшучиваем над тем, как тревожно, что у него настолько нарушена терморегуляция. Кажется, я никогда не видела, чтобы ему было холодно. Я же, напротив, настолько чувствительна к температуре, что он иногда шутит, будто я превращусь в ледышку, когда наступит зима. Поначалу я, наивная, защищалась, утверждая, что уже пережила финскую зиму, ведь приехала сюда в апреле, когда все еще шел снег, было холодно и мы едва видели солнце. Он заверил меня, что это ничто по сравнению с предыдущими месяцами. В декабре, например, рассветает в девять и темнеет в три. Всего около шести часов света в день. Снег практически не прекращается. Февраль – самый холодный месяц в году, температура может опускаться даже до минус двадцати трех. Я дрожу от одной мысли об этом.

Сейчас, в июне, дни тоже не слишком длинные. К счастью, хотя солнце и начинает садиться в семь вечера, никогда не темнеет до конца. Коннор говорит, что мы не увидим ночи до середины августа. Я бы хотела, чтобы лето – или весна, я не понимаю, как здесь устроены времена года, – длилось вечно. Голубоватый свет нашего бесконечного заката прекрасно подходит для фотографий.

– Хочешь зайти ко мне? – предлагает Нора, когда мы выходим из академии. Сегодня на ней широкий красный ободок, укрощающий непослушные кудри. – Я купила несколько новых растений, и мне не помешала бы помощь с их размещением. Сэму на все это наплевать.

Я открыла для себя страстную любовь Норы к природе, когда впервые оказалась в ее квартире. У нее повсюду цветы, горшки и вьющиеся растения. Квартира маленькая, и я сильно сомневаюсь, что там найдется место для новых зеленых питомцев, но не могу отказать подруге, попавшей в затруднительное положение.

– Тебе удобно в четверг утром? Коннор настаивает, чтобы мы каждый вечер катались на велосипедах, и сегодня мне не отвертеться. В четверг я могла бы прийти пораньше, помочь тебе и остаться на обед.

– Значит, в четверг. Не буду вставать между тобой и твоей будущей карьерой велосипедистки.

Я с горечью фыркаю.

– У меня все ноги в царапинах, – жалуюсь я, поворачиваясь, чтобы показать их. Пришлось надеть короткие шорты, потому что длинные натирают раны.

Нора смеется.

– Удачи тебе, спортсменка высшего класса. Увидимся завтра. – Она быстро обнимает меня. – Скажи Коннору, пусть заботится о тебе лучше, иначе будет иметь дело со мной.

Попрощавшись с Норой, я надеваю наушники и отправляюсь привычной дорогой к автобусной остановке. Хотя чаще всего я езжу с Нико, мне нравится ездить и одной. Обожаю откинуться на сиденье и слушать любимые песни, любуясь пейзажем или фотографируя его. Сегодня я еду немного позже обычного, поэтому жду, что Коннор напишет мне и спросит, где я. Но этого не происходит. Когда я приезжаю, его тоже нет на крыльце, где он обычно ждет меня, чтобы взять велосипеды и отправиться на тренировку.

Хотя его отсутствие немного выбивает меня из колеи, я решаю не придавать этому значения. Сегодня мы почти не виделись. Утром он рано ушел на склад, а я не возвращалась домой на ланч, потому что обедала с Норой. На всякий случай поднимаюсь к себе переодеться в спортивную одежду и, спускаясь, встречаю в коридоре Ханну.

Ее голубые глаза с беспокойством смотрят на меня.

– Он у себя, – говорит она, не дожидаясь вопроса. – Будь сегодня с ним немного терпеливее.

Теперь тревога закрадывается в желудок. Но я медлю. Я никогда не позволяла родителям Коннора видеть, как я захожу в его комнату. Словно прочитав мои мысли, Ханна одаривает меня натянутой улыбкой и скрывается в гостиной. Я решаю воспринять это как разрешение пойти к нему.

Дверь в его спальню приоткрыта. Я тихонько стучу, обозначая свое присутствие.

– Hei, – осторожно здороваюсь с Коннором.

Он сидит за письменным столом, погруженный в конспекты. Я заметила, что он очень методичен в учебе, находит время там, где его нет, и держит весь материал в идеальном порядке. Настоящий отличник. Более того, готова поспорить, что он один из лучших на курсе, раз ему предложили ту отличную стажировку, о которой он до сих пор говорит с неохотой.

Услышав меня, Коннор вздрагивает и включает телефон, чтобы посмотреть, который час.

– Черт, я совсем потерял счет времени. Прости, я собирался тебя встретить. – Он откидывается на стуле и со вздохом проводит руками по лицу. Он выглядит измотанным. Наверняка просидел над учебниками весь день.

Я подхожу к нему.

– Ничего страшного. Мне нравится возвращаться на автобусе. – Я опираюсь бедром о стол и бросаю взгляд на кипу бумаг. – До сих пор думаю, что это похоже на иероглифы, – замечаю я.

– Как прошли сегодняшние занятия?

– Довольно неплохо. Та группка детей, о которой я тебе рассказывала, все еще действует мне на нервы. Но нет ничего, с чем я бы не справилась. А, еще я узнала, что lumi, pyry и loska на финском означают «снег».

Он морщится:

– Есть нюансы.

– Ненавижу вас.

Я надеялась, что это заставит его рассмеяться. Но добиваюсь лишь слабой улыбки, которая подтверждает мои подозрения: что-то действительно не так. Я запускаю пальцы в его челку, отводя ее назад.

Коннор издает вздох, словно пробыл в напряжении весь день и только мое прикосновение наконец позволило ему расслабиться.

– Мы можем не ехать на велосипедах сегодня, если тебе не хочется, – говорит он, хотя я уже переоделась для прогулки. – Я слишком настаивал на этом. Ничего страшного, если какой-то день ты захочешь отдохнуть.

– Нет, я хочу поехать. Можем прокатиться по шоссе и обогнуть озеро.

Альтернатива – просидеть взаперти весь вечер, а вряд ли это то, что ему сейчас нужно.

– Ты хочешь выехать на шоссе? – удивленно переспрашивает он.

– Переодевайся, и поехали, пока я не передумала. – Я быстро целую его в губы. – Буду ждать снаружи.

Пятнадцать минут спустя мы выкатываем велосипеды из сарая – он свой, а я – велосипед Луки, который так долго стоял без дела, что, когда мы впервые его взяли, пришлось подкачивать шины. Коннор ждет, пока я сяду и проеду несколько метров, прежде чем последовать за мной. Я наконец-то поняла, как держать равновесие на двух колесах, хотя первые дни были сущим кошмаром. Спорт – не мое. Терпение – тоже. А дипломатичность – и подавно. Наблюдать, как Коннор потешается надо мной всякий раз, когда я врезаюсь носом в землю, было невыносимо. Даже Нико, увидев, как тяжело мне дается старт, предложил свои тренировочные колесики. В конце концов, после множества попыток, криков, ссадин и катастрофических падений я научилась ездить по прямой. Потом Коннор научил меня поворачивать, не теряя управление велосипедом. А теперь настала очередь того, что я откладывала уже четыре дня: научиться ездить по шоссе.

К счастью, движение в Сарколе практически отсутствует, так что мне достаточно крутить педали, держась обочины, следовать за Коннором, который обогнал меня, чтобы показывать дорогу, и стараться не дергать руль, когда редкая машина проезжает мимо нас. Мы выезжаем на дорогу, уходящую в лес, и поворачиваем налево на развилке, ведущей к дому моей мамы. Добравшись туда, оставляем велосипеды у дерева и обходим дом, чтобы попасть к озеру – надо только спуститься по небольшому склону.

Коннор достает из рюкзака огромный плед и расстилает его на участке без камней. Он со вздохом садится, я делаю то же самое, тяну его, чтобы мы легли рядом, и кладу голову ему на грудь. Отсюда видны причал его дома и вся растительность вокруг озера. Над нами ветер колышет ветви деревьев, рисуя на земле тени.

– Тебе было тяжело навещать мамин дом, когда ты вернулась? – Голос Коннора нарушает приятную тишину, в которую мы погрузились. – Я так и не спросил тебя об этом.

– Знаешь, как я оказалась той ночью в хостеле твоей семьи? – спрашиваю я вместо ответа.

– Мама сказала мне, что ты попала туда случайно. Что ты понятия не имела, что наши семьи дружили.

– Когда я села в самолет, я была уверена, что с этого момента останусь совершенно одна. Я планировала приехать сюда, поселиться в своем старом доме и найти работу, чтобы продержаться, пока не захочется вернуться. Годами я хранила мамины ключи в верхнем ящике прикроватной тумбочки. Я была убеждена, что она оставила их мне не просто так. Может быть, знала, что рано или поздно я вернусь сюда. А может, верила, что этот старый дом сможет стать моим домом. – Я сглатываю слюну. – Когда такси остановилось перед дверью, было так темно, что я ничего не могла разглядеть снаружи. Все огни в доме были погашены, ведь мы уехали много лет назад, и с тех пор он стоял заброшенным. Именно тогда я поняла, что на самом деле приехала не ради дома. Меня привело сюда что-то… другое. Иррациональная мысль. Думаю, в глубине души я надеялась, что, когда приеду, здесь будет мама. Наверное, это звучит глупо…

– Это не глупо, – возражает Коннор. – И я понимаю, почему ты не смогла остаться там той ночью. Это было слишком тяжело для осознания.

– Я сказала таксисту, что мне нужно место для ночлега, и он привез меня в ваш хостел. Дальше ты знаешь, – продолжаю я. – Через несколько дней я побывала в доме с твоим братом и поняла, что это больше не мой дом. Может, когда-то он им и был, но теперь он кажется слишком пустым, слишком одиноким. Я не представляю, как буду жить там. Но и продать его не смогу. Было бы странно, если бы что-то, принадлежавшее моей маме, оказалось в руках незнакомца. Как минимум интересная дилемма.

– Понятно, что ты не помнишь ничего о своем прежнем доме. Ты была совсем ребенком, когда вы уехали.

– И это грустно, – замечаю я.

– Да, но ничего страшного. Ты найдешь новый дом. А если нет, построишь его сама. Если кто и способен двигаться вперед несмотря ни на что, так это ты.

Его слова согревают меня изнутри. Коннор смотрит в небо, словно для него сказанное не имеет особого значения, словно не подозревает, насколько мне важно то, как он обо мне думает. Я не встречала никого, кто бы так безоговорочно верил в мои способности.

Он верит. Всегда верил.

Даже когда я сама не верила.

– Ты всегда говоришь обо мне так, будто считаешь меня сильной.

– Ты и есть сильная. И смелая. Ты в одиночку уехала на другой конец света только потому, что тебе не нравилась твоя жизнь в Майами. А я даже переехать в соседний город не могу, не чувствуя себя паршиво.

– Это другое, – возражаю я. – Тебя здесь многое держит. А у меня в Америке ничего не осталось. Только Лия, с которой я до сих пор поддерживаю связь, и отец, хотя мы никогда не были особенно близки.

Интересно, понимает ли Коннор, насколько ему повезло. Его корни крепки. У него есть семья, которая любит его и поддерживает во всем. Мои попытки подтолкнуть его выйти в большой мир кажутся лицемерными. Наверное, будь у меня такая замечательная семья, как у него, я бы тоже не хотела уезжать. Я немного завидую ему. За последние месяцы в его доме я чувствовала себя более любимой, чем за всю жизнь с отцом.

Молчание затягивается на несколько минут, которые кажутся мне вечностью – не из-за неловкости, а потому что здесь, рядом с ним под деревьями, мне уютно и спокойно. Коннор перебирает пальцами мои волосы. Я не замечаю задумчивости на его лице, пока он едва слышно не произносит:

– Мэйв.

– Да?

– Сегодня день рождения Райли.

– Мне так жаль, – шепчу я, не зная, что еще сказать.

– Становится легче? – Ему приходится сделать усилие, чтобы продолжить, словно слова душат его. – Проживать важные даты без них. Со временем проще? Или теперь я всегда буду чувствовать, что мне чего-то не хватает?

– Чувство утраты остается навсегда, но со временем становится более переносимым. Учишься жить с этим. – Я делаю паузу. – Хотя это разные ситуации. Я мало что помню о своей матери. Когда я скучаю по ней, то не из-за воспоминаний о времени, проведенном вместе, а из-за мыслей обо всем том, что мы могли бы пережить вдвоем. Это и есть самое болезненное.

– Что первым приходит тебе в голову, когда ты думаешь о ней?

– Как бы мне хотелось точно знать, была ли она счастлива перед смертью.

– Да, наверное, об этом думают все.

– Я также часто размышляю о том, успела ли она осуществить все свои цели. Смерть мамы была внезапной. Она умерла от инфаркта в одночасье. Если бы со мной случилось то же самое, была бы я довольна прожитой жизнью? Эта мысль преследует меня уже очень давно. Невозможно знать, сколько нам осталось в этом мире. Наша жизнь – это обратный отсчет, который может остановиться в любой момент. Если бы ты знал, что умрешь завтра, Коннор, ты бы умер счастливым? – Вопрос повисает между нами. Я откашливаюсь. – Прости. Представляю, как много ты об этом думал, особенно после того, что случилось с Райли.

Он качает головой:

– Это другое.

– Да, я знаю. Я не хотела…

– Райли умер не внезапно. Он покончил с собой.

– Что?

– Райли покончил с собой.

Я резко приподнимаюсь. Кровь стынет у меня в жилах.

– Я не знала. Мне так жаль, я не…

– Невозможно понять, почему он это сделал. Одно из первых, что узнаешь, когда начинаешь консультироваться со специалистами, – у самоубийства нет единственной причины. Причин много, и они сложные, связанные с жизненными ситуациями и переживаниями, которые приносят сильные страдания. Мы с Райли и Лукой всегда были хорошими друзьями. Везде ходили вместе. По крайней мере до окончания школы, пока Райли не уехал в университет. Изначально мы с Лукой собирались отправиться с ним. Втроем планировали снять жилье, чтобы каждый мог развиваться в своей профессиональной сфере. Я собирался изучать журналистику, Лука поступал в академию музыки, а Райли хотел сосредоточиться на спорте. Он играл в хоккей. Был одним из лучших. Я всегда был уверен, что он попадет в профессиональную лигу. Таков был план. Пока все не пошло наперекосяк.

Его голос наполняется печалью. Я хочу вмешаться и побороть все те ужасные мысли, которые наверняка появились в его голове после смерти друга; хочу сказать ему, чтобы не мучил себя, что это не его вина. Однако Коннор, похоже, настроен продолжать говорить, и именно это побуждает меня держать рот на замке и просто слушать. Это то, что ему сейчас нужно.

Ему нужен тот, кто выслушает.

– Мой брат не получил место в академии музыки, – продолжает он. – Когда он узнал об этом, то был настолько разбит, что я… я не смог уехать учиться без него. Решил остаться дома и поступить в университет на дистанционное. Райли уехал один. Ему дали спортивную стипендию в Тампере. Расстояние не помешало нам поддерживать связь. Мы были так же близки, как и раньше. И в начале этого учебного года мы с Лукой решили, что в следующем году переедем к нему в город, как всегда и планировали.

– Поэтому ты подал заявку на стажировку туда, – тихо произношу я.

Все становится ясно. Он подал заявку в сентябре, как раз перед смертью Райли, когда этот план еще был в силе. Поэтому ему теперь так трудно согласиться.

– Все было хорошо, Мэйв. Для меня все было хорошо. Я ничего не заметил. Мы оба ничего не заметили, – добавляет он срывающимся голосом. Его глаза наполняются слезами. – Райли редко приезжал к нам. У него были непростые отношения с родителями. Зато мы много разговаривали по телефону. Он был… яркий человек, спонтанный, из тех, кто покоряет сердца всех вокруг, где бы ни появился. Но иногда, когда он рассказывал о своей жизни в городе, казался опустошенным. Я должен был понять, что что-то не так. Что его жизнь там не была такой замечательной, как он пытался нас убедить. На самом деле подробностей я не знаю, понимаешь? За эти последние месяцы я снова и снова прокручивал в голове все наши разговоры… и понял, что Райли почти ничего не рассказывал о себе. Он говорил коротко. Если я задавал вопросы, он всегда находил способ сменить тему. И это хуже всего. Я никогда не узнаю причин. Что-то произошло, или накопилось много всего, что причиняло ему такие страдания, а я об этом даже не знал. Возможно, я мог что-то сделать, но не сделал. – Он проводит руками по лицу и хватает воздух ртом, словно задыхается. Я чувствую, что тоже задыхаюсь. – Иногда я думаю, вспомнил ли он о нас в тот момент. Подумал ли о том, что всего через несколько месяцев мы будем там с ним, и этого оказалось мало. Решил ли он, что нас с Лукой ему недостаточно.

– Коннор… – Больше я ничего не могу сказать. У меня в горле ком, который не дает дышать.

Он качает головой и вытирает слезы:

– Нет смысла об этом размышлять. Вероятно, Райли в тот момент вообще ни о чем не думал. Когда близкий человек принимает такое решение, тем, кто остается, кто был ему близок и считал, что знает его, достается чувство вины. Я начал ходить к психотерапевту через несколько недель после его смерти. Это помогло мне не только справиться с горем, но и научиться управлять этим чувством. Перестать утопать в нем. Со временем часть вины исчезла и уступила место гневу.

– Но не на Райли, – догадываюсь я, понимая, к чему он ведет.

– Нет, не на Райли. И не на себя, и уж точно не на брата. Я начал злиться на… ситуацию. И на то, что, возможно, если бы я умел распознавать эти признаки, я мог бы ему помочь. Но я не смог, потому что никто и никогда не удосужился объяснить ни мне, ни моей семье, ни моим одноклассникам, ни кому-либо из моего окружения, какие признаки нужно замечать. И даже если бы каким-то чудом я их увидел, если бы догадался, что Райли собирается сделать, я все равно не знал бы, как ему помочь, потому что никто меня этому не учил. Несмотря на то что самоубийство – одна из основных причин неестественной смерти в мире, мы продолжаем вести себя так, будто этого не существует. Думаем, что, если игнорировать проблему, она исчезнет. Эта тема до сих пор табу. А когда нет, в те редкие моменты, когда об этом говорят, это делается из чистого любопытства. Может быть, я мог бы помочь Райли, если бы знал тогда все то, что знаю о самоубийстве сейчас. Что это не акт эгоизма, трусости или храбрости, что это не попытка привлечь внимание, что это не импульс и, главное, что этого можно избежать. За человеком, который совершает самоубийство, стоит кто-то, испытывающий огромные страдания. Если бы было меньше навешивания ярлыков, меньше табу и больше информации об этом, людям с суицидальными мыслями было бы легче просить о помощи. И их окружение могло бы эту помощь оказать. Возможно, Райли так и сделал, Мэйв. Возможно, он просил о помощи, а я не смог ее дать. Поэтому я испытываю гнев.

– Честно говоря, я об этом не задумывалась, – признаюсь я, глубоко тронутая. Все, что он сказал, к сожалению, для меня в новинку. – Я никогда не думала о том, как мало знаю о суициде и насколько… необходимо было бы узнать больше. Это то, о чем я никогда не размышляла. Ты прав.

– Да, я знаю, что прав.

Жаль, что это так. Это значит, что реальность, о которой он говорит, существует, и это ужасно. Я кладу голову ему на плечо. Коннор переплетает наши пальцы.

– Поэтому ты хочешь посвятить себя журналистике?

– Отчасти да. Я и раньше точно знал, что хочу работать в сфере коммуникаций. После случившегося с Райли я понял, что моя профессия может помочь мне распространять информацию и повышать осведомленность о важных проблемах. Когда-нибудь у меня будет трибуна, с которой я смогу достучаться до людей. И я намерен использовать ее правильно. Я уже готовлюсь, – признается он. – Я многое узнал о предотвращении самоубийств, общаясь с психотерапевтом. А еще, хоть это и не связанная напрямую тема, это помогло мне узнать больше о поддержании психического здоровья и о предрассудках, которые существуют вокруг этого… Странно, что никто не осуждает человека за поход к врачу из-за боли в желудке, но мы продолжаем осуждать тех, кто обращается с проблемами психического здоровья. Без сомнения, это сложная тема. И она меня тоже злит.

Я глажу его по руке и сжимаю его ладонь. Перед нами на озеро опускается закат. На другом берегу виднеется лодка. Ветер доносит до нас смех детей, играющих вокруг нее.

Я представляю, как Лука, Коннор и Райли делали то же самое в детстве.

– Я понятия не имела, что произошло, – говорю через несколько минут. – Должно быть, вам было тяжело. Я даже не могу вообразить, через что вам пришлось пройти.

– Было тяжело, – соглашается Коннор. – Я не рассказал тебе раньше только потому, что не чувствовал себя способным говорить об этом. Трудно облечь это в слова. Лука был прав. После того как я поделился с тобой, мне стало легче.

– Главное, что ты рассказал. Неважно, сколько времени тебе для этого понадобилось. Спасибо, что доверился мне. – Я грею его руку в своих ладонях.

Коннор поглаживает большим пальцем мои костяшки.

– Родители Райли уехали из города. У меня никогда не было с ними близких отношений. Я не перестаю думать, испытывают ли они такое же чувство вины, какое испытывал тогда я. Что касается моего брата… Мы похожи в одном и очень разные в другом. Лука не захотел ходить к психотерапевту. Вместо этого он погрузился в вечеринки, громкую музыку и в конце концов алкоголь. Его способ убежать от боли – саморазрушение. Поэтому я так рад, что он решил измениться. Это значит, что, как и я, он исцеляет свои раны. Рано или поздно нам обоим придется это сделать. Жизнь продолжается. Она никого не ждет. Если не поторопишься, можешь отстать.

Я медленно киваю. Коннор не скажет мне об этом – и я сомневаюсь, что он сам это осознает, – но если способ Луки справляться с болью – это алкоголь, то его способ – безоговорочно отдавать себя другим. Коннор настолько щедр, что порой забывает о себе. Помню, когда я приехала, Лука сказал мне, что у его брата комплекс спасателя. Он жаловался, что тот всегда обращается с ним как со сломанной игрушкой. Не думаю, что Коннор пытается кого-то починить. Он просто хочет уберечь его.

Он не смог уберечь Райли.

Возможно, его пугает, что история повторится.

– Твой брат идет на поправку. Ты идешь на поправку. Где бы ни был Райли, он гордится вами. Он очень дорожил теми хорошими моментами, что вы разделили. Я знаю это, – уверяю я его. – Как знаю и то, что он хотел бы, чтобы ты вышел в свет и следовал своим целям. А Лука сосредоточился на музыке или… чем он там занимается со своими дьявольскими инструментами.

Мне удается рассмешить его. Это смех сквозь слезы с привкусом грусти, но все же смех.

– Будь здесь Райли, он бы уже сложил в коробки все, что есть в моей комнате, и выставил меня за дверь.

– Тебе стоит согласиться на стажировку, – мягко настаиваю я. Мы оба знаем, что этого хотел бы Райли. И что он этого заслуживает.

– Я не могу оставить свою семью. И брата.

– Ты уже от многого отказался ради брата, Коннор. И я уверена, что он никогда не просил тебя об этом. – В этом вся суть. Родители и магазин – лишь отговорка. Именно Лука, сам того не зная, держит его привязанным к этому месту. – Перестань себя мучить. Это не твоя ответственность.

Наступает тишина.

– Я написал список вместе с Райли.

– Я знаю. – То, что я услышала сегодня, окончательно подтвердило мои подозрения.

– Когда ты приехала сюда и выглядела такой… потерянной, я подумал, что составление списка и воплощение его вместе со мной пойдет тебе на пользу. Но у меня был и эгоистичный мотив. Я хотел закончить свой список. Ради него. Остался всего один пункт.

– И что там написано?

– В моем списке?

Я киваю.

Помедлив мгновение, Коннор откидывается назад, глядя в небо. Я ложусь рядом. Пейзаж окрасился в оранжевые тона, и начинает холодать. Я бы ни за что на свете не покинула это место.

– Пункт первый: поиграть в пейнтбол, – перечисляет он по памяти.

Невольно расплываюсь в улыбке:

– Сделано.

– Пункт второй: сменить имидж. Желательно покрасить волосы в какой-нибудь экстравагантный цвет.

– Например, в розовый?

– Например, – соглашается он. – Пункт третий: скатиться с горки в моем любимом аквапарке. Пункт четвертый: прыгнуть в воду с высоты.

Я переворачиваюсь и упираюсь подбородком ему в грудь:

– Какие остались?

– Пункт пятый: сделать татуировку. Это единственное, что я еще не выполнил.

– Это будет просто. Парень Лии – один из лучших татуировщиков, которых я знаю. Он живет в Портленде, сможешь сделать ее, когда поедем в гости. Что еще?

Коннор колеблется. И тут я осознаю, что сказала «поедем» вместо «поедешь». В последнее время мой мозг автоматически предполагает, что я останусь здесь навсегда. Мне бы этого хотелось. Возможно, я передумала насчет отъезда. Мы с Коннором не говорили о том, что будет с нашими отношениями, если я решу вернуться в Майами, и мне невыносима мысль о том, что у нас может быть срок годности. К тому же та жизнь, что была у меня там, теперь кажется мне очень далекой. Я уже целую вечность не получала новостей от Майка или папы.

Как бы то ни было, мне не хочется об этом думать.

До свадьбы осталась неделя.

Я приму решение после.

– Пункт шестой, – продолжает Коннор, – отправиться на рыбалку с Райли и братом. Это я выполнил две недели назад. Пришлось вычеркнуть его имя. – Он сглатывает слюну. – И пункт седьмой…

– Какой?

Его глаза встречаются с моими.

– Найти Мэйв.

Интересно, в чем секретная формула соединения двух душ. Это что-то чисто химическое или скорее эмоциональное, рождаемся ли мы с этой связью, заложенной внутри нас, или она развивается со временем – и как получается, что, даже когда мы принимаем решения инстинктивно, они всегда ведут нас к тому, чему суждено быть? Что-то побудило девятнадцатилетнего Коннора добавить этот последний пункт в свой список, хотя он и не знал, что годы спустя мы исполним его вместе. Возможно, это и есть любовь. Когда она приходит, ты знаешь об этом, даже если не вполне это осознаешь.

– Ты нашел меня, – отвечаю я.

– Скорее это ты нашла меня.

Я улыбаюсь:

– Знаешь, что мне больше всего нравится в этом месте?

– Ты имеешь в виду озеро, поселок или Финляндию в целом? – Коннор мягко убирает волосы с моей спины.

– Все три оказались не такими, какими я их представляла поначалу. Когда я приехала, Саркола показалась мне заброшенным поселком. Я всегда думала, что Финляндия – одинокая, холодная и темная страна. А влажность у озера в первые дни сводила меня с ума. Однако со временем открываешь, как много они могут тебе предложить. Зимой дни короткие, но иногда небо освещается северным сиянием. А летом озеро оттаивает и в воде отражается солнце. Слышно, как в лесу возятся звери. Во всем этом есть что-то прекрасное и уютное.

– Это особенное место, – соглашается он. – Наверное, если смотреть под правильным углом, в нем есть что-то волшебное.

– Иногда мне хочется кричать на весь мир, что здесь скрыто куда больше, чем все представляют. Потом я передумываю. Если больше людей откроют для себя это место, оно перестанет быть только моим.

– Оно все равно останется только твоим. Места хранят воспоминания. Это и делает их особенными. Поэтому каждый человек воспринимает их по-своему. – Он опускает взгляд на меня и заправляет прядь волос мне за ухо. – В природном парке «Нууксио» есть камень, скрытый под водой, который для других – просто один из камней, но для меня он отмечает то самое место, где я впервые поцеловал тебя. Есть одна современная примерочная в лучшем обувном магазине города, где я попросил тебя встречаться со мной. А возле моего дома всегда стоит старый пикап, который другим может показаться развалюхой, но для меня он навсегда останется машиной, на которой я учился водить, где провел столько хороших моментов с Райли и своей семьей, где столько раз целовал тебя. Так происходит со всеми уголками мира.

– Они как шкатулка с воспоминаниями.

– Которая принадлежит только нам.

Пока солнце садится и его грудь мягко поднимается подо мной, я думаю, что это красивый способ измерять жизнь. Кто-то запоминает важные моменты своей истории по датам в календаре. Другие связывают их с песнями. Способ Коннора – через места. Если бы я делала так же, то обнаружила бы, что моя жизнь разделена надвое. Каждая моя половина находится на разных концах света. Первая – в Майами, где я пережила свой первый день в старшей школе и подумала, что впервые влюбилась, где также узнала, что значит чувствовать себя потерянной и чужой. Вторая – в Финляндии, где я заново обрела страсть к фотографии и поняла, что секрет счастья кроется в мелочах. Где луч солнца, пробивающийся через окно в серый день, – достаточный повод для искренней улыбки. Где я узнала, что такое настоящая любовь.

И где, несмотря на снег и холод, на зиму и ее мучительно короткие дни, я нашла что-то, что все больше напоминает дом.

* * *

Этой ночью я, как обычно, прокрадываюсь в комнату Коннора, когда все уже легли спать и в доме воцарилась тишина. Сегодня я так измотана, что хочется только побыстрее уснуть. Он, должно быть, думает то же самое, потому что раскрывает свои объятия, приглашая меня лечь рядом, и выключает свет. Он засыпает первым, с чуть приоткрытым ртом, его каштановые волосы падают ему на глаза. Я прижимаюсь к его телу и смотрю на него, думая о Райли, о том, как сильно они, должно быть, страдали после его смерти, о том, как я благодарна ему за доверие, и за то, что он вписал мое имя в свой список. Обо всех местах, которые нам еще предстоит открыть вместе.

Я проваливаюсь в сон.

В пять утра раздается звонок.

Я резко просыпаюсь и хватаю мобильный. Коннор рядом со мной все еще крепко спит. Свет экрана ослепляет меня, когда я включаю его с колотящимся от испуга сердцем. Становится еще хуже, когда я читаю имя на экране.

Папа

Три пропущенных звонка

И внезапно следует входящий вызов.

Только в этот раз не от него.

– Лука, что случилось? – Мне приходится говорить тихо, чтобы не разбудить Коннора. Какого черта он звонит в такое время?

Понимаю, что что-то не так, как только слышу его рыдания.

– Мэйв?

Я настораживаюсь.

– Мне нужно… нужно, чтобы ты приехала за мной, – всхлипывает он. Его дыхание прерывается от плача. – Меня бросили, и я не… не понимаю, как я мог позволить себя обмануть. Думал, они поговорят со мной, объяснят. Но нет… нет…

– Ты пьян. – Я закрываю глаза.

Лука рыдает сильнее.

– Это все моя вина. Я позволил себя обмануть. Я думал, что они… Я такой идиот, Мэйв, не…

Меня потрясает то, каким сломленным он кажется. Ненавижу, что после этих трех последних недель он снова сорвался. Пытаюсь сохранять спокойствие.

– Я разбужу твоего брата.

– Нет! – в отчаянии кричит Лука. – Пожалуйста, ничего ему не говори. Если он увидит меня таким, он меня убьет. Я не вынесу, если снова его разочарую. Мне просто нужно вернуться домой. Ты можешь приехать за мной? Он всегда оставляет ключи от фургона на столе. Пожалуйста, Мэйв. Пожалуйста, – умоляет он. – Я не знаю, где я. Телефон почти разряжен. Пожалуйста. Я не хочу больше никого подводить.

Я оглядываюсь на спящего Коннора. Если я сделаю это, не предупредив его, и он узнает, у меня будут проблемы. Но я нужна Луке. А Коннора еще сильнее подкосит, если он снова увидит брата в таком состоянии. Сегодня днем он казался таким… умиротворенным, когда говорил о его выздоровлении. К тому же, возможно, Лука и правда просто преувеличивает? Может, ничего страшного, просто выпил лишнего. Сегодня тяжелый день для Коннора. День рождения Райли. Возможно, будет лучше, если я сейчас разберусь с его братом, оценю серьезность ситуации и завтра все ему расскажу. Спокойно.

Не знаю, правильное это решение или нет.

К сожалению, времени подумать у меня не осталось.

– Мэйв, – умоляет Лука.

Я пытаюсь подавить все ужасные чувства, разъедающие меня изнутри.

– Скинь мне свое местоположение. И оставайся точно там, где ты сейчас. – Я встаю с кровати и иду за ключами. – Я выезжаю.

На лицевой стороне – фотография близнецов в их четвертый день рождения. Джон подарил каждому по игрушечному световому мечу, и они весь день донимали ими Сиенну и Мэйв.