Мэйв

– С одним условием.

– И тебе доброе утро. – На губах Коннора появляется улыбка, заставляющая меня подозревать, что он знал о моем приходе. – Я тебя слушаю.

Мы сидим за высоким столиком у стены в магазине – там же, где несколько дней назад он предложил мне эту абсурдную сделку, которую я точно не собиралась принимать. Кажется ироничным, что сегодня наш разговор состоится именно здесь. А может, никакой иронии и нет. Может, он сделал это нарочно и сидел здесь все утро, ожидая меня.

Вот хитрец…

Делаю глубокий вдох. Я справлюсь с этим.

– Если мы займемся этим, то по моим правилам.

– Просто чтобы убедиться… – Он наклоняет голову. – Что конкретно ты имеешь в виду?

Я уверена, что ненавижу его.

– Твой список.

– Ого, а вот это действительно интересно. – Его улыбка становится шире. Он откидывается на спинку стула. – Расскажи, какие коварные идеи появились в твоей милой головке?

И снова моя осторожная сторона предупреждает, что это – список или что бы мы там ни собирались делать – ужасная идея. Мне следовало бы поступить разумно и оставить эту тему. Однако со вчерашнего дня меня не покидает предчувствие, что я должна это сделать. Я не могу вечно прятаться в зоне комфорта. Если бы вчера я проигнорировала сообщение Коннора, никогда бы не увидела северное сияние. Меня охватывает настоящий ужас каждый раз, когда я думаю о Майке и о той жизни, на которую чуть было не обрекла нас.

Я больше не хочу быть той девушкой из Майами. Это первый шаг к переменам.

– Ничего противозаконного, – решаю сразу перейти к первому условию. Коннор приподнимает бровь. – В твоей части списка, – уточняю я, – не должно быть ничего противозаконного. Я приехала в Финляндию не для того, чтобы попасть в тюрьму.

– Знаешь, а ты лишаешь всю задумку веселья.

– Если ты так считаешь, тебе придется искать кого-то другого.

Выдерживаю его взгляд, показывая, что говорю серьезно. Хоть я и противоречу ему, мне кажется, в его глазах мелькает удовлетворение. Полагаю, это потому, что, несмотря на мои требования, я на шаг ближе к тому, чтобы составить с ним этот чертов список. А может, ему просто нравится спорить со мной.

Как бы то ни было, он спрашивает:

– Какое второе условие?

– Коннор, ты не мог бы присмотреть за магазином до конца утра? Мне нужно выйти по делам. – Из подсобки выходит Джон и ставит тяжелую коробку на прилавок. Заметив меня с его сыном, он кивает мне. – Hei[3], Мэйв. Хорошо, что ты здесь. Коннору пригодится твоя помощь. Сделайте одолжение, разложите все это. Хенрик скоро зайдет забрать заказ. Проследите, чтобы все было на месте. Увидимся в обед.

Сказав это, он уходит, оставив нас одних.

Со вздохом Коннор встает. Я не могу удержаться от беглого взгляда на разбросанные по столу бумаги; судя по выделенным желтым маркером фразам и пометкам на полях, это конспекты. Лука говорил, что Коннор учится дистанционно, хотя и не уточнил, на кого именно.

Встаю, чтобы последовать за ним. Мы еще не закончили разговор.

– И все-таки что заставило тебя передумать? – спрашивает он, услышав мои шаги. Он стоит ко мне спиной, вынимая товары из коробки, чтобы разложить их на прилавке. – Два дня назад ты считала это глупостью.

Сегодня на нем серая кофта с длинными рукавами, облегающая верхнюю часть спины. И именно на нее я сейчас смотрю, хотя знаю, что не должна. Очевидно, он привык заниматься спортом, или расчищать дороги от снега, или чем там еще занимаются здесь парни его возраста, потому что под тканью угадываются сильные и рельефные плечи. Я настолько увлеклась разглядыванием, что забыла ответить.

– Ну так что? – настаивает он и смотрит на меня через плечо.

Я вздрагиваю.

Во рту пересохло.

Боже мой.

– А это важно? – пытаюсь всеми силами уйти от ответа.

– Нет, на самом деле нет. – Он слишком долго сверлит меня взглядом. У меня учащается пульс. Коннор поворачивается к прилавку и складывает банки, собираясь пополнить запасы. – Ты не назвала второе условие.

Я опережаю его, когда вижу, что он направляется к проходу. Не хочу снова оказаться позади. Скрещиваю руки на груди, нервничая, пока он одну за другой расставляет банки с консервами на полке напротив.

– Десять – это слишком много.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я не буду составлять список из десяти пунктов, – объясняю я. – Это слишком много.

– Ты не можешь придумать десять вещей, которые хочешь сделать до того, как умрешь?

– Могу, но предполагается, что мы должны закончить список до моего отъезда. А я не планирую оставаться здесь так долго. – Почему-то сказанное кажется мне неправильным, но я держу эту мысль при себе. – Пяти будет достаточно.

Коннор смотрит на меня. Что мне меньше всего в нем нравится – я не могу прочитать его эмоции. И даже если мне это удается, я никогда не уверена, искренни ли его чувства. Он мастерски скрывается. И это нервирует.

Коннор поворачивается и начинает разбирать полку рядом со мной.

– Пяти пунктов мало даже для начала, – возражает он. – Нужно семь как минимум.

– По-моему, это все равно много.

– Подумай хорошенько.

– Мы не успеем выполнить весь список.

– Значит, тебе придется остаться подольше.

Я собираюсь возразить, но он поднимает руку над моей головой, и мой пульс подскакивает. Внезапно он оказывается так близко, что у меня перехватывает дыхание. Ему требуется всего пара секунд, чтобы поставить последние три банки на верхнюю полку. Мне же кажется, что прошла целая вечность.

Его зеленые глаза возвращаются к моим, только когда расстояние между нами снова становится приемлемым. Он ждет ответа, но прямо сейчас я сомневаюсь в своей способности сформулировать хоть одно осмысленное предложение.

Откашливаюсь.

– Семь – нормально, – с трудом выговариваю я.

Мне кажется, я вижу его улыбку, когда он поворачивается и снова направляется к прилавку.

– Еще условия есть? – продолжает он.

Заставляю себя пойти за ним, хотя сейчас единственное, чего мне хочется, – держаться от него как можно дальше.

– Это все. – А если и было что-то еще, я забыла.

– Хорошо. – Он достает из коробки последние товары – пакеты с бобовыми, – раскладывает их на ближайшей полке и уносит пустую коробку в подсобку. – Моя очередь, – объявляет он, вернувшись, и опирается руками о прилавок.

– Что?

– Ты же не думала, что условия будешь ставить только ты?

– Когда ты предлагал это два дня назад, никаких условий не было.

– Надо было соглашаться тогда, потому что теперь они есть. Но сначала обсудим правила.

– Каждый пишет список из семи желаний, которые хочет исполнить перед тем, как умрет, и мы вместе их осуществляем. Не похоже на что-то сложное.

– Это должны быть желания, которые мы сможем осуществить именно здесь в ближайшие месяцы, что сильно ограничивает варианты. Желания не могут быть абстрактными. А если они такие, ты должна уточнить, как ты собираешься их осуществлять. То есть недостаточно просто написать, что хочешь преодолеть страх высоты, – нужно указать, как именно ты будешь это делать. Например, забраться на крышу. Вот что нужно включить в список.

– У меня нет страха высоты. А если бы и был, то не думаю, что лезть на крышу и рисковать расшибить себе голову – лучший способ с этим справиться.

Коннор отмахивается:

– Ты понимаешь, о чем я.

– И какие твои условия?

– Я еще не закончил с правилами.

– Какое следующее?

– Ты должна сказать мне, что написала в списке.

– А взамен ты скажешь мне, что написал ты, – рассуждаю я.

Если мы собираемся выполнить списки вместе, так будет логичнее.

– Не совсем.

Мои брови взлетают вверх.

– Ты издеваешься?

– Мы будем выполнять оба списка поочередно, – объясняет он, полностью игнорируя мое недоверчивое выражение лица. – Сначала пункт из твоего списка, потом из моего. В идеале нужно было бы сохранять тайну и каждый сам организовывал бы осуществление каждого пункта, но ты только приехала и, очевидно, ничего не знаешь об этом месте, так что я возьму все на себя. Тебе нужно только написать свой список, отдать его мне и просто наслаждаться.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Конечно не нравится. Но таковы правила.

В нетерпении прикусываю внутреннюю сторону щеки:

– Что-нибудь еще?

– В моем случае только одно условие. Я хочу, чтобы ты ответила на пару вопросов.

– Зачем?

– Потому что, если я собираюсь выполнять список с тобой, мне хотелось бы для начала убедиться, что я знаю хотя бы основное о тебе. Ты не обязана делать то же самое, но это было бы разумно.

Мне все это не нравится.

Ни правила, ни его условия, ни это «просто наслаждаться», ни его желание задавать вопросы, ни то, как он на меня смотрит, ни то, как сильно он меня волнует. Мне следовало бы отказаться, пока еще есть время.

Но вместо этого я сдаюсь:

– Что ты хочешь знать?

– Какой твой любимый цвет?

– Какая глупость.

– Это мои условия, Мэйв. Так какой?

Мэйв. Мне нравится, как мое имя звучит в его исполнении. У Коннора особенный акцент: он не совсем британский, потому что в нем проскальзывают финские нотки. И все же есть в этом что-то привлекательное – в его низком голосе, в том, как он произносит мое имя.

На всякий случай стараюсь не углубляться в эти размышления.

– Красный, – отвечаю я.

– Когда у тебя день рождения?

– Тридцать первого января.

– Торт ешь?

– В день рождения? Конечно. Кто не ест торт в свой день рождения?

– Какая твоя любимая песня?

– Коннор, это так необходимо?

Он смотрит на меня с нетерпением.

Я вздыхаю.

– У меня нет любимой песни. Если бы пришлось выбирать, назвала бы This Is the Life Эми Макдональд.

– Она давно тебе нравится?

– С детства. А что?

– Просто интересно. Не хочешь спросить, какая моя любимая?

– А я обязана?

– Знаешь, с каждым днем ты становишься все милее.

Его комментарий выводит меня из себя. Он не отводит взгляд, ожидая ответа.

В конце концов я снова сдаюсь:

– Какая твоя любимая песня, Коннор?

– Toxic Бритни Спирс.

Невольно улыбаюсь:

– Не может быть.

– Конечно может. Я самозабвенно слушаю ее каждое утро. Она помогает мне настроиться на день.

Начинаю смеяться, прежде чем успеваю это представить. Коннор выглядит довольным. Он убирает руки с прилавка и переходит к кассовому аппарату.

– Тебе стоит чаще смеяться, – бормочет он, не поднимая глаз. – Я впервые слышу твой смех с тех пор, как ты приехала.

Мое внезапно нахлынувшее хорошее настроение тут же улетучивается. Я не замечала этого. Он прав. В последнее время я и не улыбаюсь особо. По крайней мере искренне.

– У тебя есть еще вопросы?

Он жестом предлагает мне продолжить:

– Ты первая.

– Твоя мама говорила, что в детстве мы были друзьями. – Не знаю, почему я это сказала и чего хочу этим добиться. Но не останавливаюсь. – Тебя не беспокоит, что я ничего не помню?

– Нет. – Однако я вижу, как напрягаются его плечи. – Да и вспоминать-то особо нечего.

Он мне лжет.

Я знаю, что лжет.

Именно поэтому я позволяю себе наконец снять броню.

– Мне бы хотелось вспомнить, – искренне говорю я. – Просто хотела, чтобы ты знал.

Коннор поднимает взгляд. Должно быть, что-то в выражении моего лица убеждает его в серьезности моих слов, потому что он наконец расслабляется.

– У меня бы тоже стерлись детские воспоминания, если бы я уехал отсюда таким маленьким. Это не твоя вина. Твой отец никогда не показывал тебе фотографии?

– Нет, никогда. Мы много времени проводили вместе?

– Да. Постоянно.

– Трудно представить, что когда-то в моей жизни я могла тебя выносить, – говорю я, и на его губах медленно расплывается улыбка. Я рада, что теперь он, кажется, чувствует себя более непринужденно.

– Я был твоим самым любимым человеком в мире, – убеждает он меня.

– Не верю.

– Как хочешь. Но это правда.

– Мы ни разу не разговаривали по телефону после того, как я уехала?

– Только пару раз. Это было сложно.

– Блин, вот отстой.

– Да, это был полный отстой, – соглашается он. Его улыбка дрогнула, хотя он старается делать вид, что все в порядке. – У мамы должны где-то храниться альбомы твоей мамы. Могу попросить ее поискать, если хочешь. Ты не рассказала, как вчера съездила в дом. Нашла комнату, о которой я говорил?

– Эти альбомы… они полны фотографий, сделанных ею? – спрашиваю я, уходя от ответа, и сглатываю. В ушах громко стучит пульс.

Коннор кивает:

– Да, все они.

Я ловлю проблеск надежды в его словах.

– Правда?

– Правда. Я скажу ей, чтобы она поискала. И ты сможешь их посмотреть.

– Спасибо. – Я чувствую, что одного этого слова недостаточно. Надеюсь, Ханна их сохранила. Надеюсь, она их найдет. Теперь, когда я знаю о существовании этих альбомов, я не смогу выбросить их из головы, пока сама не погружусь в эти страницы.

– Не за что.

Повисает тишина.

Провожу ладонями по щекам, проверяя, не скатилась ли случайно слеза. Коннор ничего не говорит, просто ждет, пока я буду готова продолжить разговор. Меня сбивает с толку его доброта, вопреки моей настороженности по отношению к нему. Возможно, это часть его натуры – пытаться починить сломанные игрушки, как сказал Лука. Или, может быть, все дело в той дружбе, которая была у нас в детстве. В любом случае я не понимаю этого, и меня это пугает.

Но он не заслуживает того, чтобы я продолжала возводить преграды каждый раз, когда он пытается сблизиться.

И, возможно, мне нужен друг.

– Ты правда думаешь, что я злюсь на весь мир? – спрашиваю я. Этот вопрос крутится у меня в голове с прошлой ночи. Коннор выглядит озадаченным, поэтому я добавляю: – Вчера ты сказал, что если я перестану так злиться на мир, то пойму, что на самом деле ты не такая уж плохая компания.

Он качает головой:

– Я не хотел тебя обидеть.

– Но ты действительно так думаешь. Ты считаешь, что я… злюсь.

– Наверное, мир обошелся с тобой очень плохо, Мэйв.

– И все же вряд ли мое отношение чем-то поможет. Я не хочу быть такой.

Я не хочу быть девушкой, которая вечно злится на мир.

Я не хочу оглянуться назад и увидеть, что за целую неделю ни разу не засмеялась.

На самом деле я стремлюсь быть совсем другой: я хочу быть девушкой, которая, увидев вчера северное сияние, подумала, что, если бы не было так холодно, она осталась бы спать под звездами. Я хочу быть девушкой, которой не страшно бросить все и сесть в самолет без обратного билета. Я хочу быть той версией себя, которая решается действовать. Которая живет.

Я хочу быть девушкой, которая чувствует, что живет.

Последние годы я функционировала на автопилоте – как существо, которое не принимает решений, не говорит, не чувствует. Я следовала указаниям других. Учила то, что хотели другие. Вела себя так, как хотели другие. Думала то, что другие хотели, чтобы думала я. Я плыла по течению, потому что позволять другим управлять мной было проще простого. Так мне не нужно было нести ответственность за последствия. Но теперь я одна, и это значит, что рядом нет никого, кто мог бы указывать мне, что делать. С тех пор как я села в тот самолет, каждое решение было моим собственным.

Я могу выбирать, каким человеком хочу быть.

– Какой твой любимый цвет? – спрашиваю я прежде, чем успеваю передумать.

Коннор все еще смотрит мне в глаза. Не знаю, какую перемену он в них увидел, но она ему нравится.

И мне тоже.

– Голубой.

– А какая твоя любимая песня? Теперь правда.

– Every Breaking Wave группы U2.

– Мне всегда нравилась эта группа.

– Я знаю.

Игнорирую трепет в груди.

– Когда твой день рождения?

– Второго августа.

– Значит, тебе…

– Двадцать один год. На полтора года больше, чем тебе.

– И ты учишься?..

– На журналиста. Дистанционно.

– Почему? Хочешь быть ближе к дому?

– Что-то в этом роде.

– У тебя есть какая-то конкретная цель?

– Я хотел бы работать в крупной газете. Или открыть свою собственную, местную, здесь в деревне. – Он снова опирается руками о прилавок. – Если ты вернешься к фотографии, мы могли бы сотрудничать.

Теперь, когда он так близко, я совершенно не могу разорвать зрительный контакт.

– Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь? – продолжаю я. Мне прекрасно видно, как его глаза следят за каждым движением моих губ.

Он снова поднимает взгляд:

– Прыгнуть в воду. С большой высоты.

– Звучит опасно.

– Ты не обязана делать это со мной.

– Но это в твоем списке.

– Да.

– В таком случае я сделаю это.

– А ты, Мэйв? Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь?

Бросаю взгляд вправо, где стоит кассовый аппарат. Ладно, к черту. Надо же с чего-то начинать.

– Я хочу научиться пользоваться этой штуковиной.

Когда на губах Коннора появляется улыбка, я понимаю, что ему понравился мой ответ.

– Тогда за дело.

* * *

В тот вечер после ужина мне наконец-то выпадает возможность побыть одной в своей комнате. Я достаю старую тетрадь из чемодана и пишу:

Я нервно постукиваю карандашом по бумаге. В голову приходит много других идей, но я не знаю, на какой остановиться.

Сделать татуировку?

Потанцевать под дождем?

Искупаться голышом в море?

С Коннором? Я даже думать об этом не хочу.

«Или, скорее, хочу думать об этом постоянно».

Я должна это себе.

И должна маме.

«Давай, Мэйв, что еще?»

А потом я вспоминаю о Майке, о том, что он не перестает присылать мне сообщения, о той версии меня, которую он якобы любил, но которая никогда не была настоящей. Мы с Коннором договорились, что в списке будет семь пунктов. Технически мне не нужно добавлять больше, но я не могу удержаться. И я делаю это не для него, не из-за нашей договоренности или чего-то еще. Я делаю это для себя.

Только для себя.

На следующей странице, поклявшись себе, что никогда никому этого не покажу, я пишу:

Так я заканчиваю свой список.

На лицевой стороне снимка – двое мальчиков и девочка играют со своими санками. С точки зрения аэродинамики тела детей тоже не предназначены для полета. Одному из них предстоит убедиться в этом через несколько минут, когда он также узнает, как больно врезаться носом в землю.