— Для меня это надругательство над собой рассказывать кому-то, кроме тебя подобные вещи. Какая-то полезная деятельность совсем не спасает, потому что мне по цимбалам проблемы других. Работа только временно отвлекает и имеет свойство периодически заканчиваться. Оно очень отвратительно без тебя, без того особого взаимопонимания между нами, что теперь кажется выдумкой шизофреника-оптимиста. Когда-то слишком давно ты могла вытащить меня из любого кошмара, даже своего собственного. За каждый тогдашний момент, проведенный с тобой, когда между нами не было никаких стен, границ и никакого намека на конфликты или недоразумения, я без колебаний готова была расплачиваться инфернальной вечностью. Очень сожалею, что так невыносимо мало времени удалось провести с тобой, когда мы еще нормально общались, — закрываю окно и прячу ключ от наручников обратно в карман.

— В период, когда исчез интернет и электричество, а раздобыть бумажные книги было сложно, я стала придумывать разные истории, где твое присутствие стало основой незатейливых сюжетов… В грязных и затхлых руинах невыносимой реальности искривлено двойным апокалипсисом воображение часто вело меня к прекрасным записям. память ноутбука и телефона А некоторые вещи я даже не решилась вылить на виртуальную бумагу… Это, как сон, спокойный и прекрасный, как лесное озеро в звездную безветренную ночь. Пробуждение наступает довольно скоро, словно бросает в пропасть с холодной водой. Сияющая темная гладь разбивается на ледяные обломки. Молнией в голове проносится черно-белая кинолента, и я снова и снова возвращаюсь туда, где незримое бремя в который раз тянет к илистому темному дну. Теперь же больше не удается перенестись в лучший воображаемый мир.

— На этот раз я была далеко, старалась не надоедать, чтобы снова не написать какую-нибудь глупость. Но это все равно не пошло тебе на пользу. Я не держу зла на тебя, но теперь тоже буду делать, что вздумается. Поступать правильно не выгодно и вообще ужасно вредно для психического здоровья. Хорошие люди скучают по бесчисленным погибшим, спиваются, сходят с ума и обычно не получают желаемого. Поэтому я сама получу неопровержимые доказательства того, что никогда не могло стать правдой…

___________________________________

1. Homo homini lupus est. – Человек человеку волк.

2. Цугцванг – термин, используемый в шахматах, шашках и некоторых других играх, а также в комбинаторной теории игр. Это положение, когда любой ход игрока приводит к ухудшению его позиции.

## Часть 18.

Бросаю стопку листов, оскверненных собственными помешанными раздумьями, – и они с громким шорохом разлетаются по полу, словно листья неотвратимой последней осенью. Беру ножницы и медленно режу на тебе одежду. Острое ощущение преступной свободы, подобно тому, как в детстве я шарила в шкафах. Открывать их было строго запрещено, но за одной из дверей могли оказаться невиданные, таинственные сокровища, безусловно, достойные всех наказаний на свете. Почему ступать на скользкую тропу зла так приятно?

— Это чтобы ты не сомневалась, что у меня уже давно и необратимо клепки в голове не достает. Вот он – конец, роковой отсчет, к которому начался еще три года назад. Мы обе в известном смысле умерли. Но я вижу острую потребность бороться дальше, хотя ничего не вернуть и не исправить. Раз так, то лучше втру сопляки и, несмотря ни на что, буду находить хорошую сторону там, где его нет. Как сказал Дейл Карнеги: «Если жизнь дает тебе лимоны – делай лимонад.» Если правильные поступки не вознаграждаются, то я сама возьму «возмещение» морального ущерба.

Лезвие ножниц, словно стально-серая холодная река, рассекает ткань на два темных неровных берега, открывая взгляду светлую кожу. Внушительное видение полностью поглощает мое внимание и кажется невозможным, чужеродным для привычного вечера, покрытого пылью традиционной пустоты и бессодержательности. Лишь прикосновение к прохладному железу, затертой подчас ткани и теплу под ней становится неопровержимым доказательством действительности.

— Одно из самых плохих и распространенных извращений – это физический контакт без разрешения и в состоянии конфликта. Да, теперь я в первых рядах таких больных извращенцев. Но мне плевать на это.

Иногда ты соглашалась со мной, что нужно вернуться к психотерапии, но всегда что-то мешало. А что если ты еще способна добровольно восстановить полноценное лечение? Может, я рано констатирую абсолютную безнадежность и позволяю себе любой произвол?.. Эта мысль пронизывает сознание серейторным лезвием.

— Что же ты меня не остановишь? Жертвами становятся, когда прекращают сопротивляться. Я отменяю нелепые угрозы подстрелить гуся. Выбей мне зубы! Сокруши мне рожу! Докажи, что имеешь ради чего бороться! Убеди меня, что ошибаюсь!.. Тогда, может, со временем отпущу домой. Если, конечно, вернешься к психотерапии и не растолкаешь никому, что держу тебя здесь насильно.

Поскольку сижу на краю кровати, а ноги у тебя свободны, ты запросто можешь подрихтовать мне челюсть или отправить в полет в другой угол комнаты. Но продолжаешь невозмутимо лежать, пока холодная сталь в моих руках неспешно рассекает твою футболку. Даже не содрогаешься от ледяного прикосновения ножниц, которые намеренно прижимаю всей плоскостью к оголенной коже.

Неясные сомнения перерастают в любопытство: как долго ты будешь вести себя, как зритель в архаическом кинотеатре, пока я буду пересекать последние границы дозволенного?

— Если тебе все равно очень плохо, разве для тебя есть разница где и при каких условиях стремиться умереть? Зачем тебе свобода, если ты используешь ее только для того, чтобы наносить себе вред?!

Твое бездействие провоцирует крайне странное желание делать с тобой что-то безгранично плохое и непозволительное, пока ты навсегда не откажешься от своего стремления к смерти и наконец поймешь ужасность, дикость и недопустимость собственных извращенных, разрушительных идей.

Раньше я никогда не была способна нанести тебе малейший физический вред. На тренировках элементарно не могла тебя по-настоящему ударить. Хотя на других людей мой пацифизм не распространяется.

— Очень хочу освободить тебя от уз прошлого, которые тянут тебя к смертельному дну. Если бы только можно было разрезать, как ткань то, что мешает тебе наслаждаться жизнью здесь и сейчас, чтобы ты вернулась из своих тяжелых мертвых снов в реальность.

— Для тебя же это, наверное, далеко не в первый раз... Пусть этот «кружок» для оргий навсегда останется в прошлом. Я не осуждаю тебя за то, но и не хочу вспоминать увиденное в соцсетях на странице одной из твоих подруг… То потрясающее открытие наголову отразило у меня желание в дальнейшем собирать досье на твое окружение.

Ты недовольно дергаешься. Так сильно не хочешь, чтобы «кружок» для оргий остался в прошлом? Тогда в моих нынешних и будущих действиях точно отсутствует состав преступления. Выбрасываю разорванные остатки твоей одежды в окутанный тенями угол. Бродяги бы не простили мне подобного возмутительного и бесстыдного расточительства.

Почти вся твоя мраморно-бледная кожа покрыта разводами-шрамами от порезов, которых будто прибавилось или я просто забыла за эти годы, которых так много.

— Они бледнеют со временем, — с неописуемым утешением провожу по ним рукой. — Может ли зажить то, страшное и невидимое, что их повлекло?..

Становится немного неловко. Неужели совесть стала просыпаться? С добрым утром, да вы, панна, опоздали года так на три, так что не посещайте меня больше.

Закрываю глаза. Наружная тьма сливается с внутренней и придает преступной смелости. Черным пламенем сочетание нашей общей тьмы окончательно уносит меня и я не способна ей сопротивляться. Ничего страшного не случится, когда всего один раз я сделаю что-то плохое. То, что никак не впишется в противную картину неумолимой реальности, где мне нет места в твоей версии совершенного небытия.

Даю свободу своим рукам, своим в погибшем прошлом недопустимым мыслям, своим чудовищам в голове. Я вроде бы и не причиняю тебе вреда в физическом смысле, лишь слегка касаясь. Незнакомые ранее ощущения от этого слишком яркие. Пытаюсь собрать в кучу обломки выдуманных миров, где бы не было никакой потребности насилия над тобой, чтобы пережить что-то подобное… В тумане вечерней усталости кажется, что вот-вот будет потеряна земля под ногами, как во время прыжка с опасной высоты. И из той бездны, которая приятным льдом расползается внутри, уже не будет возврата...

Ты не сопротивляешься, не устраиваешь истерику и в своем привычном каменно-могильном настроении наблюдаешь, что будет дальше. От этого я на мгновение чувствую себя маньяком-некрофилом. Наверное, тебе не страшно, потому что все и так давно уничтожено, как ты сама когда-то говорила. Может, я бы и прекратила, если бы увидела, что мои действия тебя как-нибудь травмируют. Но мне наоборот еще больше хочется разбить твое спокойствие, что тяжелым надгробием давно заслоняет от меня твои окутанные дыханием смерти мысли. Безнаказанность – основа для новых преступлений.

На мгновение воображение вырисовывает четкую картину, как ты начинаешь сопротивляться. Вместо того чтобы отпустить тебя, преодолеваю сопротивление, как это было при твоей недавней попытке дрогнуть напрямик в лес. Владеть ситуацией и контролировать каждое твое движение важно ради твоей безопасности, или не только?.. Становится страшно от собственной опасной, неуправляемой сущности и от осознания того, насколько далеко я способна зайти.

Хотела бы я сказать в свое оправдание, что нахожусь под влиянием наркотического обезболивающего после очередной травмы или в состоянии алкогольного опьянения. Нет, я полностью осознаю собственные действия. Кроме того, пытаюсь запечатлеть в памяти малейшие мелочи, каким бы нелепым извращением это ни было.

«Так же нельзя, недопустимо, ненормально! Что ты делаешь, забери же тебя холера?! – остатки чего-то адекватного умирают, как нерассмотренные вопросы на важном заседании в голове. «Все расходитесь. Совесть больше не будет выступать. Законы переписали. Подозреваемых оправдали. Зря, хотя в их действиях и не было состава преступления. До сих пор... Они захватили зал суда, они взобрались на пьянку неуправляемую волю, они навсегда вне закона. Многоуважаемого судью забили до смерти судейским молотком, прокурора повесили на собственном форменном галстуке, полицейских расстреляли из их же табельного оружия. Абсолютно отраженных уродов больше никому не остановить.

Накапливавшаяся внутренняя боль как будто трансформируется во что-то до сих пор неизвестное, опасное, неуправляемое. Представление не имею откуда подобное могло взяться. Хочу хваткой голодного волка вцепиться зубами в твое горло и сбросить что-то такое нереально помешанное и недопустимое, до чего никогда бы не додумались твои бывшие и нынешние. Но в последний момент останавливаюсь. Никакой крови и травм!

То, что годами скрывалось в самых отдаленных дебрях тьмы, вне здравого смысла и самоконтроля, просыпается от того, что ты настолько близок. Мне совсем срывает плотину. Все, что я сначала пыталась уничтожить у себя в голове, стремительно вырывается на свободу. Я крепко прижимаюсь к тебе, словно пытаюсь закрыть собой от невидимых убийц. (Далеко, на заднем плане сознания хищной тенью застыло осознание, что я одна из них).

— Прекрати себя ненавидеть, прекрати себя винить! Прекрати себя калечить, прекрати себя убивать!.. — тихо и надрывно звучит мой голос в темной оглушительной тишине. На мгновение молчание кажется пустым и бесконечно мертвым, потому что оно прячет убийственные, не сказанные тобой слова, раскрашенные бранными эпитетами, как кровью. Мертвым… Может быть, уже о смерти!

— Так хочу осторожным прикосновением рук стереть шрамы из твоей кожи, убрать из твоей памяти их причины, забыть все ужасные конфликты и невзгоды. Но главное – вернуть что-то такое хрупкое и важное, что никогда не имело права на существование.

У меня самой руки в рубцах и царапинах, так что их прикосновение скорее напоминает наждачную бумагу. Твои шрамы получены в бою с внутренним врагом, а мои так по неосторожности на работе. Страшна та война, где кроме внешних противников есть еще и другие – невидимые, куда более опасные и коварные. В отличие от твоих метафорических врагов, мои хотя бы вполне реальны и им по крайней мере можно натолкнуть морду.

Тем временем мои руки продолжают неуклюже скользить по твоему телу. При этом взрывную смесь ощущений в омраченном сознании не стоит и пытаться описать. Я на мгновение погружаюсь в слишком приятные сюжеты из вымышленных историй, где ты добровольно и навсегда остаешься со мной без оков и тяжелого черного молчания.

— Как было бы хорошо, если бы этого кошмара не было. Чтобы ты могла увидеть хотя бы часть того хорошего, что я могу полноценно чувствовать только с тобой. Без тебя было так невыносимо плохо! — мысли беспорядочно снуют, как птицы, испуганные канонадой сердцебиения. Кажется, что я теперь уже с чистой совестью не сознаю ни своих действий, ни слов.

Неожиданно твое дыхание сбивается, становится глубоким и отрывочным, от чего мне перехватывает дыхание. По неизвестным причинам именно это вызывает у меня огромный спектр удивительных, незнакомых, но к безумию приятных ощущений. Ты начинаешь дрожать. По крайней мере, по-настоящему хоть на что-то реагируешь. Дрожь, как электрический ток, передается мне от тебя даже сквозь одежду, сквозь стену из пуленепробиваемого стекла между нами, сквозь сотни дней и тысячи километров, которые так долго разделяли. Действительность переплетается с запретным сиянием тьмы, переносит в реалистическое и до безумия приятное марево. Что-то запредельное, больное до кончиков нервных окончаний, черными корнями навсегда соединяет с необъятными глубинами тьмы. Еще крепче прижимаюсь к тебе и с щемящим замиранием внутри будто проваливаюсь в бездну.

Чуть сильнее дергаешься, – и надсадный лязг оков резко выдирает меня как из блаженного гипнотического транса. Болезненное приземление на «дно пропасти» наступает слишком быстро. Что я чертовски делаю?! Порывисто отстраняюсь и забираю от тебя руки. Выходит, существует предел, который я не в состоянии пересечь. Мысленно с ядовитым сарказмом выверяюсь на себя: «Ого, да ты просто праздники – повеси себе за это нимба или очередную звезду на погоны!»