— Тебе никогда не приходило в голову, что все, что существует на свете, для чего-то нужно, даже если на твой взгляд оно абсолютно бестолково, неправильно и не имеет права на существование? Если бы мы обе тогда помнили об этом!.. Тебе очень надо было убедить меня в том, что в однополых отношениях нет ничего плохого только ради собственной проблемной самооценки и призрачной борьбы за права твоих единомышленников. К чему там была я? Может мне со своим видением этого вопроса жилось гораздо лучше и оно для чего-то тоже было необходимо? Хотя я тогда еще не знала для чего и просто защищалась, существенно превышая пределы необходимой обороны. Не знаю, завела ли ты отношения с этой подругой. Но какого хрена она не присматривает за тобой?! Или другие твои «нормальные», правильные друзья, которые в отличие от меня, теперь уже безусловно пропавшей сволочи, во всем соглашаются с тобой. Где их черти носят, когда тебе нужна помощь уже не первый месяц и далеко не первый год?! Конечно, это меня не касается и я не хочу говорить ничего плохого о важных для тебя людях. Но когда твоя жизнь постоянно под угрозой и никто не принимает нужные меры, то больше невмоготу спокойно за этим наблюдать, — слишком яркая нищая лампочка словно рассыпается ослепительными обломками, безжалостно впивающимися в глаза. Включаю вместо нее светильник над прежним местом дислокации кровати и тусклый желтоватый свет разливается по комнате, пробуждая по углам пугливые тени. Кажется, будто к тебе тянется невидимая опасная тьма, переливаясь дымными узорами. Даже когда ты уверяла меня, что тебе лучше, я часто чувствовала страшную близость к тебе мрака, окутывающего неприступной невыносимой чернотой и вводящей в заблуждение, указывая единственный ложный путь к самоуничтожению и смерти.

— Кстати, тебе действительно удалось мне убедить, что в однополых отношениях нет ничего плохого. Уж слишком хорошо удалось! Объяснить, что в этом такого неприемлемого и ужасного не выходит, а логику я уважаю. Ты все-таки победила в том бессмысленном споре и совершенно случайно разрушила то, что мешало вредным в моем случае мыслям вырваться на свободу из самых отдаленных и самых темных уголков. В вооруженном конфликте всегда есть потери с обеих сторон. — снова сажусь на край дивана, потому что устала наматывать круги, направляясь в никуда.

— После той ссоры, мое больное воображение, видимо, под влиянием стресса, начало рисовать разные недопустимые картины. А как бы оно было, если бы мы завели, ем... отношения?.. (Ну, а как же иначе анализировать что-то, не примеряя конкретно на себя!) Почему-то, такая гипотетическая ситуация не только ничуть не пугала и не выглядела страшным преступлением, как я привыкла думать, а совсем наоборот… Сделать все, как было уже невозможно. Даже если такие мысли кажутся подлыми и недопустимыми, когда у тебя столь серьезные проблемы, мигом взглянув на тебя, замечаю, что не спишь.

— Следовательно, к этому бессмысленному конфликту я слишком сильно ценила наше нормальное общение, поэтому не допускала и намека на что-либо подобное даже на подсознательном уровне. Это всегда все только портит, тем более принято считать, что оно еще и плохо, когда люди одного пола. Это «принято считать, что оно плохо» было запретным пределом, к которому я не смела и приближаться. А ты просто ради того, чтобы как можно больше людей одобрило твои убеждения, взяла и убрала воображаемый забор с колючей проволокой у меня в голове. Совершенно случайно ты выпустила на свободу то, что никогда не имело никакого права на существование. К тому же было уже нечего терять и нечего беречь.

— Да, я изменила свою точку зрения только потому, что твое мнение всегда было важно для меня. Иначе бы просто не услышала ни одного из твоих доводов. Я столько пережила, без всякого инстинкта самосохранения и никаких обещаний на спасение, проваливаясь в мучительный водоворот твоих саморазрушающих идей. Добровольно и без возврата утонула в твоей холодной бездне, насквозь пропитанной запахом крови и смерти. Хоть ты и старалась не пускать меня туда, откуда возвращаются другими, но перемен этих никто не заметит, не оправдает и не поймет. Мне так хотелось бы иметь для тебя такое же большое значение, как ты для меня. Я всегда стремилась, чтобы нас связывало и объединяло как можно больше всего. Хотела делать только для тебя все, что смогу, но чтобы ты никогда не оставляла меня, не врала и хоть чуть-чуть могла понять. Мне самой хотелось… Хотелось завести с тобой отношения, — Поверить не могу, что я только что сказала!

— Долгое время я прятала запретные стремления даже от себя, под двойным дном мутных глубин сознания. По совершенно очевидным причинам я не имела никаких шансов, что иногда казалось ужасно несправедливым. На свете есть множество куда более достойных твоего внимания людей. Что я могла? Надоевать тебе с напоминаниями о лечении? Попытаться помочь наверстать пропущенное обучение, с чем бы ты и без меня справилась? Случайно ли позволить заметить тебе мое паническое беспокойство твоим состоянием? Часто мозолил вопрос, изменилось бы что-нибудь, если бы я не была такой бестолковой ничтожеством, или просто в жизни наступил цугцванг(2), но новую «шахматную партию» уже не сыграть?.. — размеренное звучание собственного голоса коварно сдает позиции.

— При нормальных обстоятельствах я бы никогда не рассказала такое. Для тебя эта информация могла стать лишь обузой и неудобной ситуацией. Ты бы тогда должна размышлять над тем, как культурно отправить меня в дальнюю и бессрочную «командировку» как можно дальше или вытравить из моего сознания «лишнее», путем убедительных аргументов. Вот был бы неслыханный позор! Как бы ты сказала о катастрофе такого рода: «проклятый стыд». Поэтому «недопустимые» вещи у себя в голове я уничтожала до последнего с помощью «общественной морали» и глупых «правильных» идеи, в которые действительно прекратила верить даже сама, — бросаю на тебя пугливый косвенный взгляд. Ожидаю увидеть что-то вроде презрения, недовольства или отвращения, но не замечаю никаких изменений в твоем апатичном настроении. Хотя ты умеешь слушать, не выражая эмоций.

— Помню, когда мы еще учились на первом курсе, то по поводу отношений у меня были совсем другие убеждения, крепкие как крица и в то же время «непреклонные», как памятники ленину в относительно недавние бурные времена. Я всегда крайне пренебрежительно относилась ко всем этим комплиментам и причмоленным фразочкам о «вечной любви», призванных использоваться, как тысячелетнее орудие лжи. Никогда не понимала смысла удивительно нелепых «обрядов» в отношениях, таких как дарение цветов или празднование годовщины знакомства или окончательного решения стать сожительницами, несмотря на десятую ссору, после того, как выпустили из СИЗО, куда парочку упекли за драку между собой в общественном. От этого отгоняет насквозь фальшивой низкосортной актерской игрой. Это же съесть поедом можно друг друга, если жить всю жизнь в одном доме, как пауки в банке! — тебе тоже не нравилось большинство людей и их часто бессмысленных социальных обычаев, так что ты, казалось, частично разделяла мои взгляды.

— Еще что меня всегда убивало, так это обнародование своих личных отношений, что ассоциируется с общественным клозетом. Как будто это место предназначено для уединения, но миазмы и грязь создают мерзкий эффект присутствия предыдущих посетителей. Конечно, я с детства была уверена на все проценты мира, что ни за что не выйду замуж, тогда все было так просто и понятно.

- Наличие у тебя тяжелой депрессии побудило меня к последнему бороться со столь неуместными явлениями в собственной голове. Я быстро проиграла то сражение со смертельными ранениями от собственной темной сущности. Единственное, что ненадолго отвлекало от запретных миров в больном воображении – это попытки понять тебя, примеряя твое суицидальное мировоззрение на себя. Помню, как смотрела на грузовики, которые со скрежетом неслись по пригородной трассе и размышляла, что будет, если сделаю последний шаг навстречу гигантской груди металла… Может, ты бы даже обрадовалась, если бы со мной случилось что-то с летальным исходом: минус один из-за невыправимых. Я и остальные люди из твоего окружения, вероятно, были для тебя просто жалкими насекомыми, которых и раздавить жалко, и толку из них ни одного.

Неожиданно ты дергаешься, будто пытаешься вырваться из оков, но раздается лишь беспомощный металлический лязг. На мгновение кажется, что краем глаза замечаю, как вина, ужас и глубокая грусть постепенно проступают на твоем лице, как кровь на ткани, которой окутан труп. Откуда только в моем воспаленном мозге подобные сравнения? У меня, как когда-то давно, возникает непреодолимое желание сделать что-нибудь, только бы тебе не было так плохо, но… Те многочисленные «но» высечены зазубренным лезвием по живому. Опиумно-красные буквы проступают отравленной кровью и ничем никогда не смыть их, не оттереть, не вывести, не вырвать, споров колючей проволокой сизую трупную кожу мертвого сознания.

— Может, ты и права, когда избегала общения со мной. Было достаточно времени проанализировать, откуда у меня вообще взялась вера в то, что однополые отношения – зло. Никогда не обсуждала эту тему с кем-то кроме тебя и не знала, как к такому относились мои родители, родственники или другие люди, с которыми приходилось много общаться. Я всегда считала, что не слушала кацапскую пропаганду и ни за что бы не стала воспринимать серьезно подобные чепухи. Но эта раковая опухоль просачивалась в малейшие щели сознания, незаметно расползалась метастазами и прорастала гнилыми корнями в развлекательные телешоу и сериалы, в религиозные организации и случайные фразы малознакомых людей. Безусловно, моя вина в том, что эта мерзость пробудила во мне все хуже всего. Я стала таким же отвратительным существом, как и москали. Даже хуже, у меня ведь не было предков-россиян или плохого воспитания. Я просто нагло использовала для собственной выгоды бессмысленную идею, навеянную пропагандой ненависти ко всему иному, что не соответствует жизненному креду рашистов: жри, размножайся, работай на вождя и во всем повинуйся власти.

– Я так и не смогла расставить у себя голове все по правильным местам, с аксиомой, что в твоей жизни мне совсем не место. Это со мной вовсе не из-за острых ощущений от опасности, с которой ты намертво связана, потому что сама для себя представляет угрозу. Если бы ты одолела депрессию, это было бы лучшим, что могло произойти. Где-то читала, что подобная патологическая привязанность возникает из сострадания, но ты никогда не казалась мне слабой и беззащитной, потому что всегда пыталась начинать какую-то деятельность, несмотря на собственное разбитое состояние, - подкладываю тебе под руки подушку, на случай, если неудобно долго находиться в таком положении.

— В известном смысле я получила эту работу только благодаря тебе. И, конечно, еще потому, что большинство правоохранителей погибло от катаклизмов или при исполнении. Когда привычная стабильность дала много трещин и рассыпалась, словно наскоро возведенная многоэтажка, то хотелось забиться в самый отдаленный угол и ждать конца. Достаточно было раздобыть какое-то оружие и отправиться на раскопки руин одного из супермаркетов, откуда нечасто возвращались живыми... Никогда особо не стремилась к карьерному росту, но я предпочитала быть как можно ближе к уцелевшим остаткам цивилизации, чтобы узнать, удалось ли тебе спастись. В самые тяжелые минуты теплилась слабая надежда на то, что еще когда-нибудь увижу тебя или по крайней мере прочту несколько твоих аскетических сообщений со столь строго лимитированным количеством знаков, будто каждый из них стоит сотню электронных долларов. Это единственное, что держало и давало хрупкий смысл выжить, это не я, это ты заключила меня в тюрьму навсегда. Ты прошла мою систему безопасности и унесла мою привычную жизнь, а теперь одним движением смертоносного лезвия отправила в мертвую пустоту, где я так долго находилась в последние годы.

— Только предположение того, что с тобой могло произойти что-то ужасное, было невыносимо. Холодной сталью нервов раз проносился электрический ток, ломал и выкручивал кости. Возрастало до неуправляемого безумия безудержное стремление разрушить отрезок времени без тебя длиннее вечности и расстояния между нами больше вселенной. — завершаю озвучивать двенадцатую страницу, исполненную подобных бессистемных отрывков. — Но, несмотря ни на что, я поняла, что не хочу избавляться от зависимости от тебя. Ибо из того, что осталось, это единственное живое и настоящее, как ветер от собственных резких, надрывных движений во время смертельной стычки с врагом. Это последний весомый смысл непрестанной кровавой борьбы под названием жизни, которую я способна увидеть. Эти корни никогда не вырвать и не уничтожить, ведь они намертво сплелись с моей ничтожной сущностью.

Некоторые отрывки зачитываю уже с телефона, потому что написала их сегодня, безбожно отвлекаясь от рабочих обязанностей. Надо не забыть удалить излишнее из протокола, прежде чем отправлять руководству.

— Если заглянуть в глубь мотивов моих преступных действий, расшевелить дно только, на первый взгляд, чистого колодца, то выяснится, что я коварно воспользовалась этой страшной ситуацией, как удобным случаем, чтобы держать тебя рядом с собой, пусть и насильно. Ты всегда имела непостижимую психологическую власть надо мной, поэтому я предпочитала вырваться из этой тюрьмы. Вот только единственная форма моей свободы теперь может состоять только в твоей неволе. Я стараюсь быть уверенной, что ты в безопасности и прекратить наконец постоянно думать, что пока ты не знаешь, с тобой может случиться что-то ужасное и непоправимое.

За окном давно скрадывается поздняя ночь, заглядывая пустыми черными глазницами в окно. Воспринимаю все как сквозь призму глубокого сна, потому что то, что ты лежишь рядом, прикованная к постели, кажется болезненным маревом. И прохладный сквозняк из окна это опровергает. Сомнения поднимаются неожиданно, как мертвец из гроба. Рука невольно тянется к ключу от наручников.