— Кто знает, врала ли ты и притворялась, что по крайней мере изредка чувствовала себя лучше, что тебе было дело до моих неприятностей и нравилось проводить со мной время. Иногда казалось, что ты сама начинала верить в сюжет, написанный по сценарию, где «все хорошо и для тебя что-то имеет смысл, кроме собственной смерти». Не хочу верить, что все хорошее, что было – это только твоя совершенная актерская игра. Однако то, что ты просто уехала и почти перестала выходить на связь, наводит именно на такие мысли — может, и не стоит рассказывать тебе все это, но росшие много лет безудержными колючими побегами разрывают глотку и вырываются наружу.

— Если ты вдруг уже не помнишь, то напомню с чего все началось… Для тебя, возможно, события были слишком несущественными. В один далеко не самый лучший день, ты вдруг поведала, что тебе нравятся девушки. Сразу я особо не отреагировала на эту феерическую новость. (Ведь тебе и без того было плохо, потому, что разошлась со своей девушкой. Убери же меня чума египетская!) — поднимаюсь с края кровати и начинаю нервно мерить шагами комнату.

— Потом ты решила какой-то холеры убедить меня, что это нормальное явление, и доказывала, что это так от природы и является твоей неотделимой частью. Я в ответ предложила тебе лечиться от этого. Услышав твое категорическое несогласие, я настоятельно рекомендовала не продолжать бессмысленный спор. Да где там! Тебя уже было не остановить. Конечно, я тоже не смогла вовремя сомкнуть пельку и понеслась непогода полем… Ты кричала: «Что в этом плохого?!» Я сгоряча наговорила разных чепух. Прошло столько времени, а мне до сих пор трудно вспоминать этот кошмар.

Пыльник на потрескавшемся линолеуме и свежие выбоины в стенах напоминают о крайне невеселых временах в уцелевшем подвале, куда селили после землетрясения. Даже дергает от упоминания о соседях по нищему помещению. Один из них был недоволен имеющимся аскетическим ассортиментом пищи и разнообразил свой рацион живыми тараканами. Уязвимая барышня от зрелища, как он с аппетитным хрустом уминал членистоногих, выворачивала содержимое своего желудка на всеобщее обозрение. Те несколько месяцев, проведенные в давке и бесчеловечных условиях, пока продолжалось строительство, были невыносимы.

— Так вот… Это было ужасно и недопустимо с моей стороны пытаться тебе что-то навязать, к тому же почти в форме отвратительного шантажа. Конечно, у меня вполне хватило «коричневого вещества» в голове отметить, что в случае, если ты не избавишься от своей ориентации, я должен ограничить наше общение. Также, неисчерпаемые запасы моего идиотизма побуждали хлопнуть что-то вроде того, что если бы ты хоть чуть-чуть ценила мои усилия быть тебе хоть чем-нибудь полезной, то могла бы выполнить мою просьбу и разобраться с «проблемой». Ты поняла ситуацию таким образом, что ни от кого нельзя принимать помощь. Посторонняя помощь может стать, как заем у криминальной группировки, когда счастье от временного и незначительного богатства быстро сменяется появлением грозных кредиторов, которые по-живому, медленно, с садистским наслаждением вырезают на продажу органы, — открываю окно и в комнату врывается свежий весенний воздух и свежий весенний воздух. Их мелодичное чириканье исцеляет, мои же слова способны только разрушать.

– В дальнейшем тебе стало совсем плохо и ты провела в больнице несколько недель. Я не имела права указывать тебе, как жить и с кем заводить отношения. У тебя и так раньше часто бывали конфликты с родственниками на эту одиозную тему. Мне нередко приходилось убивать по приказу и многие пострадавшие во время землетрясения навеки отправились в лучшие миры, потому что я не очень умела оказать им квалифицированную первую помощь. Но выразив резко негативное отношение к важным тебе идеям, я мгновенно свела на нет все, чего ты достигла в течение длительного лечения. Это было и останется навсегда моим худшим и гнусным поступком, как лектор перед молчаливой равнодушной аудиторией, продолжаю сновать по комнате, тесное пространство которой похоже на клетку загнанного зверя.

— После этого я больше ни о чем не могла думать, кроме как искать способ исправить ужас. Писала тебе в миллионах сообщений все, что хотела сказать. Сначала это были бессмысленные аргументы, найденные в интернете с маниакальным рвением, подтверждающими мою тогдашнюю точку зрения. Позже я действительно осознала свою вину и попросила у тебя прощения. Впервые в жизни по-настоящему, а не как всегда, с единственной целью, чтобы от меня отстали, — нахожу среди груды записей причины моего самого бессмысленного и позорного поступка.

— На самом деле я наговорила тебе разных глупостей, потому что старалась не допустить того, что ты будешь заводить те ваши отношения и пропасть между нами будет все больше. Ты рассказывала, как здорово было бы куда-то переехать со своей девушкой (если бы она была!) и уверяла, что у тебя достаточно друзей, которые понимают твои экзотические предпочтения. У тебя вдруг нарисовались непонятные интересы и непостижимое окружение единомышленников. Оказалось, что ты принадлежишь к другому миру, где мне совсем не место. Я никогда не преследовала цель осуждать тебя. Тем более не собиралась применять против тебя или сомнительную борьбу за «общественную мораль» в форме дискриминации или подобного. В то же время я остерегалась общественного давления, только из-за обычного общения с тобой. Ты долгое время скрывала это только от меня, а вот для многих наших сокурсников, как выяснилось, это была давно уже не секрет. Зачем-то тебе хотелось поделиться этой «радостной» новостью чуть ли не со всем миром!

— Ты написала мне тогда, что готова прилагать усилия, чтобы разрешить конфликт. Собственно, этой фразой твои усилия и ограничивались. Более того, контрольным выстрелом в мою многострадальную макитру стала следующая ситуация: после нашей бессмысленной ссоры ты стала больше времени проводить с другими друзьями и одна из подруг предложила тебе отношения. (Ты самая, непонятно зачем, написала мне о том.) Представляю просто такой разговор: ты ей пожаловалась, что я такая превратная, не смогла оценить эту твою иначе ориентацию, а она такая тогда: «А я вот очень оценила!..». Мне по умолчанию следовало прыгать к потолку от счастья. Но та, радостная весть мне совсем не понравилась, хотя так думать и неправильно. Меня это совсем не должно волновать, но крайне неприятно удивляет, как вы «ответственно», «серьезно» и «продуманно» относитесь к важным решениям, — отрываю на мгновение взгляд от старых записей и рассматриваю, словно впервые, окружающий интерьер в состоянии хронического ремонта. Кое-где ободранные обои, асимметрично придвинутая к двери кровать и паутина, качающаяся от легкого сквозняка на лампе без абажура. Комната выглядит, как после стихийного бедствия.

— Меня окончательно добило, что после того конфликта ты пожаловалась на меня своим нормальным друзьям. В моем понимании это означает выбросить, осудить на пожизненное заключение без права досрочного освобождения. Стоило мне раз наговорить глупостей и ты выбросила меня за борт, обрек на кару «килем»(1), и даже не заметила. Меня не разорвало полностью о острие раковин на дне корабля. Но я вышла другой из окровавленной воды и эти изменения, как видишь, совсем не к лучшему. Никак не надеялась от тебя чего-то подобного и никогда бы с тобой так не поступила. Я всегда не доверяла людям. Не понимаю, как они могут за глаза говорить разные паскудства о якобы важных личностях, а после того из достоинства честной и доброжелательной рожей общаться с ними, словно не у дел. Не знаю почему, но ты казалась совсем другой, и я рассказывала тебе абсолютно все. Больше отвратительно от собственной глупости и безрассудства, потому что я на какой-то момент решилась поверить, что для тебя мое мнение и наше нормальное общение имело хотя бы какое-то значение. Но тебе оно ни на какой крышку не показалось, — помню, ты тогда так и не поняла, что было плохого в том, что ты рассказала еще кому-то о нашем конфликте. Да и теперь, вероятно, мой рассказ, как бесполезный крик в пустоту.

— С тех пор я окончательно убедилась, что доверять людям – это все равно, что намеренно заразить себя ВИЧ: навсегда теряешь устойчивость к любому заготовленному ими западлу. Так что больше не предоставляла тебе доступа к лишней информации, ведь что-либо из сказанного или написанного мною могло запросто стать достоянием твоего окружения. Чтобы лишний раз не портить твое психическое здоровье, я решила не показывать собственное недовольство тем, что ты решила продемонстрировать мою худшую неудачу своим друзьям. И даже это мне не удалось! Во время следующей ссоры в переписке я не выдержала и выдвинула тебе кучу обвинений по этому поводу… Ты в долгу не осталась и сказала, что после того конфликта была готова себя убить. А потом… О твоей первой попытке самоубийства тебе пришлось рассказать уже после того ужасного случая. Я начала задавать кучу вопросов, когда заметила, что ты слишком «путалась в показаниях», рассказывая о своих недавних приключениях и старательно избегая главного… Тогда ты сама передумала отправляться на тот свет в последний момент. И все равно с тех пор я ненавижу путешествия, поезда и гуляю у водоемов.

— Многие были совсем не в восторге от твоего стремления к однополым отношениям. Почему «пожизненно осужденной» тобой по 120-й статье(2) должен быть только я? В отличие от других, я, по крайней мере, пыталась тебя понять. Ты хотела меня окончательно раздавить и уничтожить вместо предыдущих оппонентов в подобных спорах, когда я смогла признать себя неправой? Ты когда-то ужасно боялась разочаровать окружающих своими неудачами. Но я разочаровалась не в тебе. Я разочаровалась в жизни, – жестоко и подло пытаюсь переложить на тебя часть собственной вины. Но у меня не осталось больше сил быть в невидимой неволе, слишком далеко от тебя.

— Очень жаль, что это произошло. Не знаю, зачем ты меня столько терпела, я ведь давно и стабильно не одобряла некоторые важные для тебя вещи. Ты знала это с самого начала нашего общения, а когда я изменила свое мнение, то стало слишком поздно… Наверное, лучше бы соглашаться со всем, что бы ты ни сказала. Я не смогла правдоподобно сыграть свою роль в этом абсурдном спектакле. Меня следовало с позором выгнать из театра, закидав гнилыми помидорами.

________________________________________

1. Кара килем – распространенное в XVII веке морское наказание за серьезные преступления на корабле. Суть экзекуции состоит в том, что виновного моряка привязывали к канату и протягивали под днищем судна от одного борта к другому. Опасность была больше не в утоплении, а в острых краях раковин, покрывавших подводную часть судна. Когда матроса тащили под днищем, морские раковины резали его тело, превращая кожу в лохмотья. Если канат застрянет, то моряк просто захлебнется.

2. Имеется в виду статья 120 Уголовного кодекса Украины – Доведение до самоубийства.

## Часть 17.

Зачитываю следующий лист, обугленный по краям. Я добыла его на пепелище, когда скучала в засаде. Довольно символично, ведь эту часть особенно было бы уместно выжечь не только из бумаги, но и из памяти.

— Раз так случилось, я решила, что и без тебя справлюсь! И без тебя смогу хорошо проводить время! И без тебя добьюсь, чего захочу! Ничего не нужно, потому что мертвая пустота – единственное, что осталось! Каждый день я повторяла, как мантру, что одни люди для других не могут иметь действительно большого значения. В мире, где царит смерть и развалина – это лишь опасная иллюзия в мертвой пустыне. До знакомства с тобой всегда подозревала, что общество – это кровожадная стая. Союзник – самый опасный, самый коварный приближающийся враг, чтобы при удобном случае напасть со спины. Homo homini lupus est(1). Я должна сломать себе шею точным резким движением, чтобы под аккомпанемент треска костей отвлечься от тебя и твоей бездны, которая без твоей помощи не отпустит. Ты просто уехала и оставила меня подышать в грязи, бросая, как обглоданную кость анорексическому беспризорному псу, переставшему понимать команду «место», несколько пустых фраз в редких сообщениях. Изредка, когда становилось совсем отвратительно, я подумывала полностью прекратить эту жестокую пародию на общение с тобой. Каждое мое слово могло стать для тебя смертельным… Все это время я хотела бы верить, что где-то там далеко, хотя бы у тебя наконец все наладится… «Хотя бы у тебя…» Как мерзко и эгоистично звучит! — было бы так уместно, если бы дежурные повстанцы перетянули голосовые связи и отрубили все пальцы, чтобы я не могла ни писать, ни говорить.

— Часто, единственным моим стремлением было спрятаться в самый темный и самый отдаленный уголок. Закрыть голову от мыслей о том, жива ли ты там вообще, что как обломки во время землетрясения беспощадно крушили череп. Иногда становилось настолько невыносимо, что я пыталась специально найти, за что на тебя можно было бы разозлиться и действительно ненавидела себя за это. В голове, как коварные невидимые чудовища, возникали наши бывшие потенциальные и реальные конфликты, существенно гипертрофированные собственной, искаженной болью, сознанием. Смертным приговором возникали из трущоб памяти отрывки фраз о твоем желании отправиться на тот свет. Это производило такой эффект, будто я сама наняла себе киллера, однако он оказался изобретательным живодером. Вместо наконец успокоить мои мозги на веки вечные с помощью нескольких граммов раскаленного свинца, но подлец причудливо и жестоко издевался, - мы так долго не виделись, но вместо того, чтобы сказать что-то важное, выворачиваю на тебя все, что не давало мне покоя в последние годы.

— Знаю, что ты не намерен и, пожалуй, просто не можешь найти силы, чтобы возобновить полноценное лечение в нынешних условиях. Ты покинула психотерапию как раз после того конфликта, будто в том числе и вопреки мне. Но все равно ты ни в чем не виновата. Если бы существовала по крайней мере какая-нибудь возможность исправить этот ужас, то я бы сделала все возможное, чтобы ею воспользоваться и забыла все плохое, что было. Но уж никогда бы ничего не устроилось и не стало, как раньше, потому что с тех пор мне уже было что скрывать… За правду гибнут, благодаря лжи выживают, — швыряю скомканный лист в угол комнаты.