Время неумолимо вырезает ржавым лезвием воспоминания о тех далеких днях. Тогда между нами не существовало никаких невидимых стен, подобных защитному экрану системы безопасности. По живому вырывается из памяти жизнерадостное звучание твоего голоса в редкие моменты, когда тебе действительно становилось лучше, когда казалось, что я могла сделать тебе хоть что-то полезное, когда мы могли говорить обо всем и смотрели на большинство вещей одинаково. Время совсем не лечит, а медленно убивает, оставляя вместо забытого, пустоту написанных устаревших фраз, потерявших палитру своего значения.

Ветер умиротворенно убаюкивает ко вечному сну шепотом колосьев и тихим траурным шелестом листьев. Ослепленная солнцем пустота напоминает потустороннюю гармонию кладбища, где жизнь и смерть увековечены в блестящем черном граните.

Еще после той бессмысленной ссоры реальность для меня скончалась в страшных муках, хотя и мучительно давила тяжелым обелиском, где навеки отчеканено напоминание о потерянном навеки. Как опиум маков, полыхающих кровавым пламенем на заброшенных могилах, единственным спасением стало сочинение историй, где ты навсегда осталась рядом со мной и я легко находила правильные слова, чтобы помочь тебе. Это стало глотком чистого воздуха среди тесного затхлого пространства, пропитанного смрадом гнилой плоти.

Город рассыпался на громоздкую серую грудь камней и медленно вставал из руин снова. Люди делились на союзников, гражданских и мишеней и быстро превращались в куски бездыханного окровавленного мяса, а на место погибших приходили новые. Мне было безразлично к водовороту стремительных перемен и насильственных смертей вокруг. На похоронах дежурных убитых коллег я не чувствовала ничего кроме потустороннего холодка, который приятно бодрит в летнюю жару. Я сама уже давно словно была в темном склепе.

Хоронить мертвецов на аккуратно украшенных, нарядно украшенных цветами кладбищах начали не так давно. Когда после землетрясения погибших было больше, чем живых, то братской могилой для трупов стала глубокая расщелина за городом. Я тоже участвовала в улучшении экологической ситуации, «кормя» разинутую пасть пропасти все новыми мертвецами. Тогда я пристально приглядывалась к вкрадчивым навеки тел, похожим на тебя за телосложением и прической. Больше всего опасалась узнать тебя среди сотен обезображенных смертью лиц. В таких условиях ты могла легко достичь своей последней ужасной цели. Чтобы прекратить это, мне иногда хотелось сыграть в русскую рулетку, только такую, где победитель наконец-то получает пулю в мозги, потому что дуло к виску прижато слишком давно. Именно поэтому я бралась за любую опасную работу, хотя ужасно боялась сильной боли и пыталась ее избежать любым способом.

***

Это произошло в тот период, когда жалкая крошка опыта в борьбе с преступностью побудила меня почувствовать себя непобедимым персонажем американского боевика. Результатом самоуверенности в сочетании с бестолковой опрометчивостью стало огнестрельное ранение в живот.

Сначала чувство было таким, будто у меня на скорости врезалась оса, неприятно ужалив. Лишь забравшись прочь с линии огня и коснувшись рукой теплой крови, ухаживающей из меня, как из недорезанного поросенка, я завизжала с испуга не хуже упомянутого животного. Боль нарастала, все беспощаднее вгрызаясь в нервные окончания и, как ни странно, стала совсем невыносимой только спустя некоторое время после того, как меня прооперировали. Имеющиеся в больнице обезболивающие были, как мертвому припарку. В животе словно поселилась неугомонная адская тварь, которая таяла плоть острыми клыками и сжигала изнутри пламенным дыханием. Я жалела, что мне не попали в участок затылка из крупнокалиберного оружия, что бы мгновенно избавило от всех видов страданий. Казалось, я должна была потерять сознание от болевого шока, но этого, как на беду, не происходило.

В то время коллеги как раз полыхали наркодилеров и прямо оттуда решили навестить меня в больнице, имея при себе конфискат…

Из школьных мудрых учительских наставлений, запечатленных в крике здравого смысла, как достойно «поучительный» советский постулат, мне было прекрасно известно, что наркотики – это абсолютное зло. Но чтобы потушить жгучее пламя в послеоперационной ране, я готова была, как говорят макодзьобы с опытом, вмазаться самой лютой химией.

Платой за временное «обезболивающее» для души и тела стало обещание заполнять электронную документацию за новоиспеченных наркодилеров в течение больничного и три месяца после выздоровления.

Это был «Снег» – плохо очищенное наркотическое вещество с летальностью после первой инъекции более двадцати процентов. Почти безотказное средство, с помощью которого разная сволочь сама себя медленно уничтожала. Я без колебаний присоединилась к ее рядам.

Когда собиралась констатировать полную неэффективность препарата, то опасный наркотик оправдал свое название, потому что меня словно накрыло гигантской лавиной. Осторожные через несколько дней очертания палаты поплыли, как отражение в рябой от ветра водной глади. Потолком черными змеями поползли трещины. Судьбы посыпались огромные белые лоскуты штукатурки, открывая взору черную космическую бездну с мириадами сияющих звезд. Все это казалось настолько реальным, что я закашлялась от пыльной пыли и прикрыла голову от падающих глыб. Вместо застиранной больничной простыни ощущались прохладные гигантские листья тропических растений. Я зажмурилась и окончательно потеряла связь с действительностью.

Прозрачные волны спадали на берег белой пеной, рассказывая о тайнах океана шемротом раковин и размеренным хлюпаньем. До самого горизонта виднелся изумрудно-синий океан, завораживающий глубиной и разнообразием оттенков воды. Теплый вечер пронизывал мелодичное пение неизвестных птиц. Мы сидели и наблюдали за тем, как золотые солнечные нити выплясывали на дне мерцающим узором. С твоего лица исчез мучительный отпечаток многолетнего ада. Твой голос звучал легко и свободно, как вечерний ветер. Не помню, о чем мы говорили. Ты ничего не помнила о своей депрессии, о нашем конфликте и остальных проблемах. Казалось, что ужас прошлого навеки поглотил океан. Чувство гармоничного спокойствия и единства между нами было таким правдоподобным, как прикосновение сыпучего песка и теплых волн. Меня объявила целебная уверенность, что ты навсегда останешься рядом. В ту минуту я верила, что кровавые оттенки будут только в багряном закате над беспределом воды.

Вдруг изумрудная волна разбилась о каменную твердь неумолимой действительности. Я бы все отдала, чтобы остаться в мечтательном мареве навсегда. Но потом даже было очень сложно вспомнить содержание той самой прекрасной галлюцинации в мире.

Несколько недель подряд я еле сдерживала себя, чтобы не отправиться искать новую дозу яда. Казалось, что этот кошмар не кончится никогда!

Послеоперационная боль настойчиво вихрила сотнями острых когтей, будто гнусная почваря стремилась спорить мне живот и вырваться на свободу. Вдобавок к этому я получила широкий спектр достоинства неприятных побочных эффектов от «Снега», о которых предпочла бы никогда не упоминать.

Окружающий мир выглядел даже не бесцветным, черно-белым или в цветуще-блеклых тонах. Он стал невыносимым! Все вокруг раздражало, как никогда раньше. Солнце, попадавшее в больничную палату сквозь не задернутые занавески, казалось, вынимало глаза жгучими ослепительными лучами, которые ненасытными щуками заползали сквозь окровавленные опустевшие глазницы в мозг и сжимали его стальными тисками. Грязно-рыжий оттенок зачесанного пола в коридоре вызвал тошноту. Звуки шагов и человеческих голосов разбивали слух вдребезги и ввинчивались в череп. Белые стены, шторы и такого же цвета кафель в душевой душевой настигали беспросветную черную тоску. Избыток снежного белья ужасно напоминал пытки белой комнатой.(1)

Но хуже всего было ощущение, будто во время пробуждения из моего сознания вырвали с корнями весь последний смысл и осталась только равнодушная мертвая пустота.

Мысли, как стервятники над трупом, кружили вокруг единой идеи: вколоть новую дозу и прекратить ужас. Может, так я смогла бы по крайней мере в галлюцинациях проводить с тобой время. Так что было принято окончательное решение в пользу шприца с мутной субстанцией. Тогда ты написала мне свое стандартное: «Привет, как ты?». После твоих куда менее стандартных поступков и слов я убедилась, что тебе совершенно безразлично то, что со мной случится. С тремором в пальцах напечатал ответ: «Встала на путь наркозависимости». Однако вспомнив, что ты имеешь ужасную привычку примерить на себя все самые плохие вещи этого пропащего мира, стерла неотправленное сообщение и сгоряча швырнула единственное и незаконное спасение от инфернальной агонии в окно. С молчаливым криком согнулась от боли, потому резкое движение еще больше разъярило рану. Некрасивая вой сигнализации сообщила о том, что попала в чей-то автомобиль.

***

Твои волосы касаются моего плеча. Не отводишь взгляд от смартфона в моих руках. Тоже читаешь. О моем знакомстве со "Снегом" тебе не стоило бы знать. Как тебе это? Что ты думаешь об этом? Ответы на эти вопросы, пожалуй, еще страшнее вынужденного молчания между нами, что придавило привычные звуки поздней весны безысходной бетонной ловушкой.

Тебе наверняка не хватает информации о внешнем мире и нормальных книгах. А я вместо того, чтобы пустить тебя побродить по интернету под присмотром, продолжаю тратить время неизвестно на что.

Надо будет приобрести электронную книгу, из которой невозможен доступ к сети.

________________________________________

1. «Белая комната» – психологическая пытка, заключающаяся в том, что заключенного помещают в комнату с белыми стенами и белыми предметами быта. Кормят белой пищей и содержат пленника в полной тишине. Ограничение сенсорной информации приводит к большей части необратимого разрушения психики.

## Часть 15.

Неприятным прохладой прохромывает упоминание о том, что сегодня моя очередь вести скрытое наблюдение за жителями Каменных джунглей. Пора возвращаться к суровой действительности.

В ослепленном солнцем к краскам сепии после обеда отправляемся на территорию когда-то густонаселенного мегаполиса. Ты, как всегда на «троне» для арестантов с мучительно надтреснутым каменным выражением лица, созерцаешь разбитые виды за окном ЛТЗ.

На первый взгляд кажется, что в городских руинах царит покой. Серые бетонные остатки построек застыли в скорбном молчании, словно памятники над могилой цивилизации. Из гигантских трещин в искривленной асфальтной корке выглядывают ветви. Только ветер прячется среди кустарников и, как пес, трепещет грязные тряпки на обедневших улицах. На расчищенных от строительного мусора участках видны недавно возведенные одноэтажные постройки.

А вот и жители территории произвола и беззакония. Тощий человек с перебинтованной головой стоит на остатках кирпичной стены и, активно жестикулируя, что-то вещает небольшой толпе. Рядом с ним четверо охранников держат периметр под прицелом пистолетов-пулеметов.

Останавливаю ЛТП в режиме невидимости и занимаю удобный пункт наблюдения за грудой камней, сквозь которую местами проросли одиночные ветви.

— Всякие чурки не будут писать нам свои законы! — восклицает оратор слегка охрипшим голосом. — Мы не будем рабами фашистов! Не позволим, чтобы нас наживались! Мы им не скот! Нас нельзя оцепить забором, припнуть на цепь и заставить пахать за мизерную плату! Нафиг такую ​​власть! Нам не нужны их подачки! Все и так принадлежит нам! Мы построим на руинах новый мир! Мир, где будут учтены интересы каждого из нас!

По сборищу прокатывается разноголосая волна одобрительных возгласов. Большинство из шайки голодранцев соблюдают дистанцию ​​между собой, как это было во времена пандемии. Только теперь опасаются не вирусов, а оружия в руках друг друга.

Далее в пылкой речи, приправленной обсценной лексикой, он обвиняет таинственных коварных фашистов. Те якобы умышленно спровоцировали взрыв в Москве, чтобы уничтожить когда-то великое и могучее государство, которое по его версии защищало все братские народы от зла ​​в лице американцев.

Вдруг поблизости раздаются звуки шагов по хрустящим обломкам. Система маскировки аппарата несовершенна и если смотреть на него с близкого расстояния, то в воздухе проступают едва заметные контуры. Поэтому нам приходится передислоцироваться на наклонившуюся крышу ближайшей многоэтажки, упирающейся в кровлю соседнего дома. Завершение выступления услышать не удается. Однако даже об этом видно, как лидер радикально настроенной оппозиции раздает мобильные телефоны сторонникам своих идей. Что-то тщательно записывает в свой гаджет. А этот аттракцион невиданной щедрости уже наводит на многие неприятные подозрения...

Между тем по окончании действа толпа разбредается по домам, а оратор с четырьмя муртадами садится в серебристый мерседес и не спеша трогается.

Отечественные дороги и к землетрясениям славились своим забросом, а теперь вообще превратились в смертельно опасную полосу препятствий. Из-за глубоких трещин в земле перебросили по несколько уцелевших шлакоблоков и только над гигантскими обрывами возведены небольшие мостики, держащиеся на вере в светлое будущее. Малейшая невнимательность водителя, – и автомобиль надежно застрянет в вертикальном положении или улетит в пропасть, как груда лома.

Неповоротливый внедорожник не спеша перекатывается с одной рытвины в другую, превращая поездку в вечность. Наконец автомобиль тормозит у одного из уцелевших домов.

На всякий случай вкладываю тебе в руку снятый с предохранителя пистолет, опрометчиво надеясь, что ты не используешь его против меня.

– Открывай огонь на поражение, если вдруг что.

В этом неуверенном месте и стены ЛТС могут не защитить. Выстрел из гранатомета в упор не пробьет бронированную обшивку насквозь, зато нанесет существенные повреждения, после которых можно запросто выбить дверь.

Осторожно переступая мусор и обломки, крадусь вдоль глухого бетонного забора, окружающего состоятельную усадьбу. Тем временем раненый в голову лидер с тремя сообщниками направляется в немного подлатанный дом. Невысокая постройка из кирпича зеленовато-серого оттенка выглядывает из-за ограды, словно моллюск из расколотой раковины. Водитель в это время ставит автомобиль в гараж.