Это было действительно убийственное зрелище! Ты надела гигантскую кружевную ночную рубашку непонятного светлого оттенка и подпоясалась плетеной веревкой толщиной в три пальца, которая куда больше бы согласилась, чтобы прекращать лодку. Мне достался старый серо-коричневый плащ, из которого почти удалось оттереть птичий помет. Ты с длинными и немного спутанными черными волосами, в той бесформенной одежде, в вечернем сумраке смахивала издали на красивую девушку-призрака из фильма ужасов. Я же в плаще к земле, заколотом на все уцелевшие пуговицы, вообще беспощадно напоминала типичного извращенца из парка.

Мы устало и медленно шевелились по раскаленному гравию, неоправданно гордо именуемому дорогой. Темнота окутала опустевшее село под многоголосую симфонию сверкания сверчков, даря вечернюю уютную прохладу.

Когда мы вышли из-за окутанных густым мраком кустарников, на крыльце одного из немногих жилых домов местный пьяница, ничего не подозревая, наливал себе очередную порцию мутного пойла в гранчак.

Тем временем ты удивительно эффектно изображала зомби, склонив голову на бок и протягивая руки вперед.

Мы часто находили в интернете разные фразы на латыни и писали друг другу или говорили мертвым языком то, что было не предназначено для посторонних ушей. Вот и в тот раз ты прорычала умышленно низким потусторонним голосом:

— Никто не избежит смерти.(1)

Увидев нас, страстный поклонник этанола местного разлива перекрестился. Ошалело попятился в свою хату. Прижимая к себе милую сердцу бутылку, перемахнул через частокол и поспешно спрятался в хате, громко захруснув дверь. Таких сногсшибательных кульбитов не случалось созерцать даже в американских боевиках. Так мы узнали, как возникают деревенские мистические легенды.

В дальнейшем решили не доводить местных жителей до инфаркта и отправились домой на междугородном автобусе. В тусклом свете было заметно, как некоторые пассажиры с плохо скрываемым подозрением косились на нас и стремились отодвинуться подальше.

Казалось, что продолжительность моей жизни была длиной в те короткие мгновения, проведенные с тобой, а теперь мое существование превратилось в длительный процесс умирания.

Твои многочисленные шрамы от порезов замечены тогда, не заставили меня прекратить игнорировать очевидную опасность, гораздо страшнее тогдашней угрозы утонуть…

В течение обучения на третьем курсе я могла бы найти множество убедительных причин, чтобы держаться от тебя подальше, но меня ни разу не посетила идея начать их искать.

На лекциях ты обычно рисовала устрашающих чудовищ, которые убивали друг друга. Эти демоны выглядели настолько реальными, словно были твоими старыми знакомыми. Я же не придавала тому должного значения, удивляясь, как у тебя так хорошо получались кровавые картины. Впрочем, увидеть тебя в университете было приятной редкостью, потому что количество твоих пропущенных занятий росло в геометрической прогрессии. Как-то во время переклика ты неожиданно отправилась в незапланированное путешествие в царство Морфея. Когда я тебя разбудила, ты, вероятно, подумала, что пропустила свою фамилию, потому что порывисто вскочила, и размахивая руками, как бедняга, утопающая в безудержном водовороте жизни, воскликнула: «Я здесь! О Боже! Я здесь!» Отработка пропусков тебе давалась тяжело: ты часто теряла сознание в университете, как выяснилось значительно позже, от стресса, потому что медицинское обследование не выявило никаких отклонений. Несмотря на это, в отличие от многих раздолбаев-однокурсников, ты не заплатила ни одной взятки и как могла сопротивляться коррумпированной системе образования.

Лишь когда однажды ты показала мне свои стихи, то я начала наконец что-то замечать… От каждой строки веяло загробным холодом. Каждое слово дополняло картину твоей адской агонии, ломало раскаленным лезвием и рисовало жажды отражения в мертвой воде. Невидимые нити пронизывали убийственным током и погружали на дно невыносимой боли. Множество способов самоубийства и самоувечья со странной, безосновательной ненавистью к себе. Прохладное смеркание и напевые птички – все становилось таким близким и одновременно недостижимым, словно запах свободного ветра для арестанта, обреченного на пожизненное заключение в затхлой темной клетке.

Из мучительных ледяных обломков в твоем взгляде, из кровавых и жестких метафор в твоих стихах, пробиравших ужасом до глубин внутренностей, из обесцвеченных, задушенных нот твоего голоса я постепенно сложила, как пазл, твою страшную бездну бесконечную. Ты поневоле отправила меня на войну без оружия. Заранее проигранную войну с твоими демонами.

У тебя хорошо получалось почти все. Единственное, что тебе не удавалось – это преодолеть собственную тьму, которая цепкими корнями расползалась все дальше, не ощущая никакого существенного сопротивления. Однажды ты сказала: «Я не умею жить», – и мне захотелось увидеть тех чудаков, которые умеют.

Какую-либо информацию относительно твоего самочувствия нужно было извлекать тисками, а становиться тебе «инквизитором» мне совсем не хотелось. Зато ты по неизвестным причинам считала достойными истории о моих мелких неприятностях, чем я хоть и неумышленно, но нагло пользовалась. Обычно это было не в моих правилах жаловаться на свои проблемы, но тебе я была готова рассказать все.

К тому времени бессмертным источником моих проблем и неприятностей был материн вылупок, с которым все еще приходилось делить одну квартиру. Чего только стоила его теория собственной важной миссии: «Я родился, чтобы научить вас правильно вести себя». Он перешел все пределы моего терпения настолько, что пришлось отделиться от него замком, установленным на дверях собственной комнаты, которую я громко затрескивала перед его противной рожей. Однако подонок вместе со своими нелепыми поучительными лекциями был, словно протухший сэндвич с рыбой: пока его не вынесешь на помойку, тошнотворная вонь просачивается сквозь тончайшие щели и кажется, что воздух превращается в скользкое свирепое болото, из отвратительного плена которого уже не бьется. К сожалению, проверить, как долго будет лететь туша пакостного недобитка из окна десятого этажа, не позволяло действующее законодательство. Оно сравнительно эффективно функционировало в бывшем стабильном и упорядоченном мире, где свет фонарей блистал на отшлифованных трамвайных путях, в окружении ровных, словно начертанных под линейку, силуэтов многоэтажек. Как устроить урода такую ​​передрягу, чтобы он получил тяжелую неизлечимую психическую травму, придумать не удалось. Поэтому вместо того, чтобы найти действенные способы, как помочь тебе с куда более серьезными проблемами, я жаловалась тебе на него.

– Хочешь, я его побью? – как-то предложила ты. На мгновение показалось, что грань между гипотетической угрозой и серьезными намерениями стерлась. Так не должно быть, но обыденные мелочи помешали мне вовремя открыть глаза, не дойдя до края бездны.

Однажды теплым мартовским вечером, впервые за долгое время ты предложила пойти погулять. Когда мы обсуждали, насколько реально отгрызть человеку палец, ты предложила проверить это на твоих похоронах в случае, если не справишься и вскоре убьешь себя. Я совсем не оценила подобной «щедрости» и ответила, что не пришла бы на погребение, потому что тогда всякие бессмысленные социальные обычаи и вообще во что бы то ни стало потеряло смысл.

Ты больше не стремилась отправиться куда глаза глядят в поисках приключений, поэтому мы залезли в густые заросли и лежали на прошлогоднем листе. Звезды пронизывали остриями небо, а черные аккациевые ветви, как скрученные корни, сплетались в сети и впивались в глубокую серую высоту. Тьма скрадывалась между мягких от мха стволов и осаждала, чтобы больше никогда не выпустить из ледяных лап.

С жутким обыденностью в бесцветном голосе, ты рассказала о том, что все катится ко всем чертям и тебе очень трудно удается бороться с навязчивыми мыслями покинуть этот мир. Ко мне наконец-то дошла вся катастрофичность ситуации и я ошеломленно спросила, чем могу тебе помочь.

– Обними меня, – сказала ты тогда.

Любой за подобное опрометчивое предложение поплатился бы своим физическим и психическим здоровьем. Но я только перелезла ветку, которая разделяла нас и прижала тебя к себе. Казалось, что вся жизнь стала хрупкой конструкцией, составленной из незакрепленных обломков и держалась кучи только в тот момент. Возможно, с тех пор стало так естественно и правильно взять тебя за руку или обнять.

Мы тогда еще планировали вместе найти какую-нибудь временную работу. Будущее пугало нас обоих, ведь неумение легко находить общий язык с людьми и твои обмороки делали нас никчемными работниками, тем более в юридической отрасли. Честно говоря, у меня не было особого желания отправляться на преждевременную каторгу, однако тебя сильно беспокоила собственная бесполезность, и я больше всего стремилась это изменить. К тому же только твое присутствие придавало удивительные краски серой обыденности. Я намертво вцепилась в столь прекрасную возможность проводить с тобой больше времени.

В тот вечер ты впервые задумалась о посещении психотерапевта, но я посоветовала не позволять какому-нибудь мозгоправу рыться в собственной голове. С упрямством барана, покорно сдвигающего на бойню, я была убеждена, что ты способна самостоятельно преодолеть этот ужас. Верила, что смогу помочь тебе и вместе мы справимся с любыми проблемами. Бессмысленность моего легкомысленного оптимизма далась в знаки значительно позже, словно сияние следов замытой крови в свете ультрафиолетовой лампы… В ту весну тебе становилось все хуже и попытка работать на выходных довольно быстро потерпела фиаско.

Время затягивалось, как петля. После наших редких встреч в университете меня все чаще преследовало странное и словно ничем не обоснованное ощущение, что больше никогда тебя не увижу. Поиск в интернете ответов на вопрос, что делать с твоей депрессией не привел к чему-то путному и только убедил меня, что тебе нужно было не медля обратиться за помощью к специалисту. Однако мы крайне редко имели возможность поговорить, и я тогда никогда не выходила на связь первой. Когда тебе было плохо, ты предпочитала никого не видеть и не слышно.

В конце концов ты стала чаще пропускать обучение. На следующую осень внезапно, как инфаркт, поступило сообщение от тебя: «Меня кладут в больницу на неопределенный срок.» Этот период показался серым, безликим и мертвым, но в то же время болезненно окровавленным. Я не решилась навестить тебя в ПНД. Тогда впервые я начала придумывать разные бессмысленные истории, где имела сверхъестественные способности и могла тебе помочь. Убегать от невыносимой действительности – единственное, что мне удавалось. (Да удастся ли теперь?)

Когда неопределенный срок кончился и выписали тебя из лазарета, ты попросила привезти конспекты лекций. В результате действия успокаивающего лекарства и твоей привычки голодать неделями в подобном состоянии, ты совсем осунулась и едва держалась на ногах. Мы сидели на берегу небольшой лужи, гордо именуемой озером. Его серая вода сверкала, как острие лезвия в неумолимо угасающем вечернем луче. Ты многое рассказала тогда, но чтобы окончательно уничтожить меня было достаточно одного предложения: «В тот день я собиралась убить себя, но так случилось, что попала в больницу». Услышав это, я захотела пойти прямиком в ледяное грязное болото, которое своим болезненным блеском лезвия, словно твои слова, прохромило насквозь.

Пока листья кружились в огненной агонии, а небо, как угрожающее будущее, задыхалось в тумане, я навязчиво оставалась с тобой после занятий, пытаясь помочь наверстать обучение. Пока ты была рядом, паника отступала тяжелой волной, чтобы в твое отсутствие нанести новый сокрушительный удар. Тогда тебя ужасно раздражали мои мотивационные предположения, что тебя могут запросто отчислить. Далее я перешла эфемерную границу и принялась звонить тебе каждый вечер, аргументируя это необходимостью напомнить тебе вовремя принимать лекарства. Ты не возражала. На самом деле, мне было жизненно важно услышать тебя и убедиться, что ты по крайней мере жива.

– Ты в норме? — часто спрашивала ты, будто такие мелочи имели значение.

— Буду, если ты будешь, — чаялась в моих словах дымка непостижимой жалости. Я готова рассказать тебе во что бы то ни стало и больше не скрывала собственное беспокойство твоим состоянием.

- Так не честно, - в ответ ты делала легкое возмущение.

Прошло около года. Ты отказалась от ужасной идеи преждевременно отправиться на тот свет и мы нашли временную работу. А когда ты осталась дома на несколько недель, то пригласила меня к себе. Помню, у тебя было довольно специфическое представление домашнего уюта. На одной из полок красовался пластиковый человеческий череп и несколько настоящих животных. Еще у тебя была коллекция разных предметов, связанных со смертью: обломки с места ДТП, несколько складных ножей, гильза из зоны боевых действий, разный хлам с пентаграммами и другими сатанистскими эмблемами и черепами. (Все бы это было очень интересно и весело, если бы ты на самом деле не мечтала о смерти.)

Сначала казалось, что жизнь налаживается. Однако довольно быстро стало заметно, что мое присутствие стало для тебя обузой и я вернулась к собственному домашнему адскому уюту. Слишком несправедливо и неправильно, что ты всегда могла помочь всем, кроме себя.

________________________________________

1. Mortem effugere нет potest. – Никто не может избежать смерти.

## Часть 14.

Листья, раскрашенные солнцем в ярко-зеленые оттенки – такие живые и настоящие в отличие от моих тщетных попыток запечатлеть в вечности недостижимое прошлое. Но горят только самые важные страницы памяти, оставляя горький удушающий пепел. Зато беспощадная вереница ужасов почти не покидает меня до сих пор. Среди обломков цвета имеют только кровь, боль и бесконечная агония. Остальные краски стерлись, поблекли, словно на растерзанной древней киноленте, которую удается воспроизвести только в виде искаженных препятствиями беспорядочных фрагментов.