Клим долго пытался по цепочке телефонных номеров выйти на врача Елену Михайловну. Путём сложных манипуляций он выяснил, что Белянина являлась внештатным психологом районного отделения МВД. А также: номер телефона какого-то Центра, где она работала постоянно. Это оказалось совсем не трудно, и Клим вдруг испугался за женщину: так же быстро он мог выйти на неё, если бы и в самом деле оказался двинутым на всю голову маньяком.

Ещё минут через десять блуждания по сети Реабилитационного Центра, он услышал её голос. Причём она нисколько не удивилась и вспомнила его сразу.

— Мне очень нужно поговорить, — выдохнул Клим. — Срочно. Жизненно необходимо. Вы же сами сказали «До встречи». Извините, что принялся вас разыскивать, но меня выпустили, и я вдруг понял: встреча-то может и не состояться.

— Хорошо, — сказала Елена Михайловна. — Вам всё равно необходимо являться ко мне раз в неделю. Пусть это будет сегодня.

— Разве? — удивился Клим. — Куда являться?

— Вам наверняка сказали, — рассмеялась она. — Просто тогда не обратили внимания. Слишком много всего случилось. Но проходить мои сеансы всё равно бы пришлось, извините. Даже принудительно.

— Но я же…

— Не волнуйтесь так, Клим. Просто я не определилась с вашей внутренней травмой. Не стала спешить и составлять психологический паспорт на основании одного только разговора, понимаете?

Клим не очень понимал. Он просто хотел поговорить с Еленой Михайловной.

— Знаете что? — её голос стал немного рассеянным, словно она параллельно просматривала какие-то записи. — Если так необходимо и срочно… Вот. Я смогу принять вас сегодня в Реабилитационном центре в три часа. Это будет для вас даже лучше — там атмосфера не столь… Угнетающая. Но всё равно под официальную запись, конечно… Так как вы — мой «официальный клиент».

Последнее она добавила чуть виновато.

— Вы сможете?

— Уже бегу, диктуйте адрес…

Клим, как и всякий творческий человек, несколько боялся разочарования. Возможно, обстановка их первой встречи так повлияла на его впечатление о психиатре. Она казалась прекрасной феей, знающей гораздо больше, чем доступно простому смертному. Ему не хотелось увидеть сейчас замученную несколькими работами тётку, погружённую в мысли о муже и детях. Елена Михайловна Белянина возродила в нём надежду, показала луч в конце тоннеля, в который Азаров случайно попал и бродил сейчас, натыкаясь на стены.

Но нет. Она была всё так же прекрасна, и в глазах её светился не быт, а отблеск понимания азаровских проблем. И кабинет — обычный кабинет — казался уютным и приветливым. Тёмное офисное кресло из «Икеа» с подлокотниками-«крылышками», небольшой лёгкий стол с отделкой под палисандр, вместо привычного на таких столах ноутбука — какой-то метроном явно под старину. Рядом — блокнот, простая шариковая ручка, диктофон и телефон. Ещё один стул — с более мягкой обивкой — явно для посетителей.

Больше ничего в комнате не было, Клим уличил себя в том, что вертит головой в поиске кушетки. Почему-то он ожидал увидеть её здесь — как в кино. Елена Михайловна тоже заметила его движение, верно поняла и рассмеялась.

— Все сначала ищут тут кушетку.

— Но у вас нет…

— Нет, — покачала она головой. — Вы выглядите намного лучше, чем во время нашей первой встречи.

Климу тут же захотелось сказать ей что-нибудь хорошее, хотя констатировать, что она тоже выглядит лучше, чем раньше, было бы преступлением: она и тогда, и сейчас выглядела божественно.

— Я пришёл, чтобы вытащить из своей памяти что-нибудь ещё. Из того самого лета. Помните, мы говорили?

— Да, конечно, помню, — она пристально посмотрела на него. — Клим, что-то случилось?

— Появились кое-какие новые вводные, — Азаров не стал отпираться. — Мне нужна ваша помощь, чтобы понять, имею ли я к ним отношение. Что вы тогда со мной сделали?

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, не дожидаясь приглашения.

— Что⁈ — сквозь сомкнутые веки донёсся её голос.

— Ну, вот это всё: тёплый ветер в лицо, дребезжание звонка на кочках… И боль…

Азаров почувствовал, как сначала заныл, а потом резанул свежей раной шрам на ноге. В кондиционерную прохладу кабинета ворвался полуденный зной, птицы защебетали прямо где-то над головой. Он побоялся раскрыть глаза, когда маленькие горячие пальцы коснулись ноги: «Мальчик, ты жив?». Голос был тихий, сдерживаемый и очень участливый.

— Я совершенно жив, — слёзы, подступившие к глазам, ушли обратно.

Мужчины не плачут, как бы больно им ни было. Разве что, когда совсем одни.

— У тебя кровь.

— Пустяки, царапина…

Он должен был открыть глаза, но так боялся спугнуть раскрывшуюся память. Голосок детский, тихий, осторожный. Это удивило. Сразу. Никто из знакомых Климу детей так не говорил. Они все кричали, шумели, переругивались, и даже в тишине звенели как нагревшиеся на солнце монетки

— Не надо, Клим, не ходи, нельзя.

Это уже потом, позже.

В голос вплелось ощущение пахнущих дешёвым яблочным шампунем и гуашью волос. И её тонкие руки, выводящие линии, которые вдруг вспыхивают красивыми образами. Они, эти руки, бережно кладут маленькую коробочку в ямку, накрывают большим бутылочным осколком и аккуратно засыпают пригоршнями земли.

— Это секретик, Клим. Наш секретик.

Её руки испачканы в краске и земле, и он поправляет локон, прилипший к губам. Волосы на ощупь — точно такие же, как у Эрики, но пахнут совершенно по-другому. И платье — другое, невозможное для Эрики. Абрикосовое платье, которым девочка гордится, но всегда прячет под чёрным платком. Клим знает почему. Она хочет быть незаметной, чтобы не попадаться на глаза отцу. Другая Эрика прячет Клима в саду, он может играть перед домом, только когда здесь остаётся уставшая женщина с некрасивым, но добрым лицом.

— Да чего ты боишься?

Он знал чего, а вернее — кого, она боялась, но мальчишеское эго распирало, хотелось доказать, что с ним-то вообще ничего не страшно:

— Мы просто глянем. Там такой дым валит. Пожар, наверное.

— Не пожар, — она покачала головой.

— Не пожар, но нельзя. Даже глянуть. Даже издалека. Не надо, Клим.

Тонкие пальцы, вцепившиеся в его запястья.

— Не ходи, не надо, я боюсь…

И разжавшиеся пальцы, чёрная воронка, из которой веет таким ужасом, что Клим не выдержал и закричал.

— Тихо, — раздалось совсем рядом. — Всё хорошо. Просто медленно открывайте глаза.

Чёрным пламенем, полыхнувшим из преисподней, спекло веки, навсегда приварило друг к другу. Такое простое действие — открыть глаза — оказалось чем-то на грани человеческих возможностей. Но постепенно получилось. Ещё какое-то время нестерпимо резало, и непонятно — щёки были мокрые от настоящих слёз, или от этой рези?

— Как… Как вы это опять сделали?

Он наконец-то сквозь мутную пелену увидел её удивлённые глаза. Елена Михайловна стояла теперь совсем рядом с ним, и Климу показалось, что она… Испугана?

— Это не я…

Губами Клим почувствовал что-то прохладное.

Он понял, что это стакан, а ещё, что очень хочет пить. Азаров глотал эту прекрасную прохладную воду, возвращаясь в реальность. Стакан ударился о зубы, подбородок тут же стал мокрым, капли побежали по шее, намочив горловину футболки.

— Осторожнее, — Елена Михайловна убрала стакан. — Сам сможешь?

Клим кивнул и протянул руку. Она ещё немного дрожала, но пальцы уже слушались.

Врач, убедившись, что Клим в порядке, вернулась на своё место за столом.

— Вы смогли… — наконец-то он оторвался от стакана с водой. — Я вспомнил! Не всё, конечно, но… Это точно была не Эрика. Я дружил в детстве с девочкой, очень похожей на Эрику, но это была другая. И кажется… Там что-то случилось. Что-то страшное. Девочка погибла, а я оказался в больнице. Про больницу я ещё тоже не помню, мне рассказали…

Елена Михайловна покачала головой:

— Клим, я бы и не успела тебя ввести в состояние, когда начинает работать подсознание. Это требует времени, а ты ворвался в мой кабинет, как метеор. Ты сам очень хотел вспомнить. Я просто дала ассоциативный толчок во время нашей первой встречи.

Азаров обхватил руками голову. Пустой стакан приятной холодной гранью прижался к виску.

— Такое чувство… Словно где-то внутри меня есть тёмная комната для секретных мыслей. Как будто я загнал туда воспоминания…

Он подумал, как несколько раз просыпался от детских голосов на лужайке в ночном дворе.

— Они как дети — эти воспоминания. Непослушные дети, которые хохочут из-за закрытой двери. Я слышу их смех иногда.

Азаров поправился:

— Всё чаще последнее время. А сейчас они словно выскользнули из комнаты, так как дверь приоткрылась. Но не все… Не все…

Он поднял глаза на Елену Михайловну. Она слушала его внимательно. С пониманием и какой-то глубокой печалью.

Уходя, Азаров показал Херу детскую фотографию Эрики. Конечно, она была на ней немного старше, чем Руби, когда погибла, но черты сохранились. «Это Руби», — кивнул Атам. — «Но не Руби, так? Снимок сделан значительно позднее, чем она пропала». Он не удивился. Просто констатировал факт. А потом притворился, что заснул. А, может, и в самом деле вырубился от слабости. Клим откинул одеяло и увидел, что у Атама на сгибе локтя огромный синяк. Такой же, как у Эрики — от иглы капельницы. Он сдавал кровь.

Клим Азаров не стал бы откровенничать перед старшим уполномоченным Матюшиным. А врачу рассказал. Наверное, их для этого и вербуют, мелькнула мысль и сразу пропала.

— Кто настоящие родители Эрики и Руби, об этом ты спрашиваешь сам себя, хотя уже наверняка знаешь? — Елена Михайловна, словно опомнившись, отвела печальный и понимающий взгляд от Клима.

Теперь она смотрела в окно. Азаров проследил за её взглядом. Он только сейчас увидел, что там простирался огромный газон, окружённый рядом деревьев, из-за макушек которых высились многоэтажки.

— Наверное, да, — кивнул Клим.

Врач знала лучше, чем он сам, какой вопрос его волнует в первую очередь.

— Хорошо, давай я проговорю это вслух, раз ты не решаешься. Если всё обстояло, как ты говоришь, вполне возможно, что Диля Васильева родила двух девочек-близняшек. Наверняка она уже всё знала про мужа и хотела спасти хотя бы одну из них. Отдав на удочерение хорошим людям.

— Разве можно это утаить? — удивился Клим.

Елена Михайловна пожала плечами.

— Теоретически — да. Если попалась очень сердобольная или — наоборот — очень жадная акушерка, молодая мама могла разжалобить или подкупить, чтобы скрыть вторую дочь. Можно было подменить девочкой мёртвого младенца.

— Скорее, разжалобила, — Клим сейчас имел представление о материальном состоянии семьи Васильевых.

Навряд ли у Дили были средства для подкупа. Скорее, родители Эрики заплатили за удочерение. Но они, как уже понял Клим, будут стоять насмерть, чтобы скрыть свою тайну.

— Сейчас это не имеет большого значения, так? — покачала головой Елена Михайловна. — Важно то, что ты вспомнил. Мальчик Клим когда-то давно на велосипеде случайно заехал в чужой район. Возможно, он не придал этому значения, если бы не встретил там самую близкую подругу, которая вела себя так, будто его не знает. Наверное, мало кто отказался бы от такой игры. Мальчик Клим стал навещать старую-новую знакомую, подружился с ней, но однажды дети полезли туда, куда не нужно было. Родители Эрики говорили про яму на строительной площадке? В том районе много строилось тогда. Возможно, вы и в самом деле забрались на одну из стройплощадок. Девочка погибла, а мальчик получил тяжёлую травму.

— Но чертовщина… Почему сейчас эти убийства?

— Ритуал… — подсказала Елена Михайловна. — Сатанинский ритуал, чтобы вернуть погибшего человека. Вот на что это похоже.

— Вы сталкивались с подобным? — изумился Клим.

Она кивнула:

— Чаще, чем хотелось бы. В таких случаях ищут родную кровь, чтобы воскресить погибшего. Каким-то образом, Решетов вычислил, что девочек было двое.

— Но Татка, и та, ещё одна…

— Ну, для сатанистов оргии — обычное дело. Часть ритуалов. Мы не можем знать, сколько детей в результате «свального греха» родилось у Николая Васильева. А его старший сын был уже вполне взрослым, чтобы запомнить тех, кто посещал такие мессы. Выследить позже.

— Вы уверены, что это Абигор…

Она покачала головой:

— Я не делаю выводов для следствия. Только психологические портреты.

— Но они уже знают?

— Только предположения. Нет улик, нет явного мотива. Мало ли что у кого произошло в детстве. Нужны доказательства. Васильев-старший, возможно, был чудовищем, но мы не можем, исходя из этого, вешать ужасные ярлыки на его детей. Тем более… Если всё так, как мы сейчас себе представляем, твоя подруга тоже…

Нет, не может быть. Как Эрика может быть кровь от крови этого сатанинского отродья? Клим достаточно наслушался о Васильеве-старшем, чтобы от одной мысли об этом родстве кровь стыла в жилах.

А ещё он вдруг понял, что Елена Михайловна вот так прямо вдруг говорит ему о следствии. Кажется, она сама была очень заинтересована в этом разговоре.

— Но Хер… Атам Решетов, младший брат Абигора. Он же может подтвердить.

— У него… скажем, не та репутация, чтобы опираться на показания. Кроме того, он сам ничего не видел, только подозревает.

— Но был же кто-то ещё… — отчаянно произнёс Клим — Тот, кто давал мне подсказки на рисунках…

Он уверился: изображения на стенах стёр Абигор, когда понял, что кто-то пытается раскрыть его тайну.

— Возможно, это ты сам, — Елена Михайловна — твой запрятанный в дальний угол непослушный ребёнок, который знал то, что случилось в этом доме много лет назад.

— Но я совсем не умею рисовать. Только фотографировать. И я не мог знать о том, что Диля переодевала Атама в женские платья и таскала в модельные агентства. А там…

Он вспомнил расцветающую фаллосом чашку чая.

— Там были хотя и символические, но явные намёки на развитие событий. Путь, который через прошлое выводил меня на Атама. И две девочки… Как я мог знать, что их было две?

— А ты и не знал, когда рисовал. Просто изобразил свою Эрику и другую. Как их видел.

Елена Михайловна подалась через стол, стала немного ближе.

— Ты же рассказывал, что часто не помнил промежутки времени, проведённые в этом доме. Возможно, ты в это время возвращался в память ребёнка и рисовал подсказки самому себе. Только взрослому.

— Шизофрения? Раздвоение личности? — диагноз всплыл сразу даже у далёкого от психиатрии Азарова.

— Я бы не была столь категорична, — ответила врач. — Просто внезапное погружение в среду, в которой когда-то получил глубокую психологическую травму, оно спровоцировало стремление закончить старую историю. Закрыть её, пройдя до конца и поставив в ней точку.

— Боюсь, всё не так просто, — покачал головой Клим. — Думаю, я увидел тогда то, что не должен был видеть. Очень хочу вспомнить, что именно.

— На самом деле всё, что кажется очень сложным вначале, имеет простую и ясную причину. Я часто сталкиваюсь с этим в своей практике. В основе лежит какое-то ранящее событие. Чаще всего — произошедшее в детстве, хотя не обязательно. Это уже потом мозг накидывает на него множащиеся смыслы и запутанные узлы. Честно говоря, мне очень хочется поговорить с Абигором.

Последнее она сказала уже совсем доверительно.

— Надеюсь, что у меня будет такая возможность. А пока…

Она развела руками.

— Не пойманный — не вор.

— Я… Я знаю, как смогу закрыть свою «травму». И одновременно помочь вам встретиться с Решетовым.

Климу пришла в голову почти гениальная мысль. По крайней мере, в тот момент ему именно так и показалось.

— Передайте старшему оперуполномоченному Матюшину, что…

Врач выслушала его и кивнула.

— В этом есть смысл.

Клим достал пятьсот рублей из кармана на рубашке. Он словно знал, приготовил заранее.

— Да, вот. Вас не затруднит передать ещё и это? Я ему должен.

— Но почему вы сами не встретитесь?

— У нас с ним непонятная антипатия, — буркнул Азаров. — На уровне подсознания.

Хотя, конечно, никакое подсознание было ни при чём. Просто они с оперуполномоченным взаимно достали друг друга. На очень даже сознательном уровне. Лишний раз встречаться не хотелось.