Покинув Херувима, Клим заперся в своей комнате и сразу тяжело заснул, хотя и собирался только прилечь ненадолго. Усталость навалилась непосильным грузом, сковала Азарова полным равнодушием, ничего не осталось в нём, кроме этой смертельной разбитости.

Ночью Клим Азаров увидел сон. Рваными кадрами старой киноленты. Там было всё то, о чём он говорил с врачом Еленой Михайловной: летящая под колёсами велосипеда земля, мелкие камешки, отскакивающие от блестящих спиц, даже всхлипы звонка на кочках. Это было такое напрочь забытое чувство, и зрение, которым он отражал мир, казалось совершенно другим. Мир в этом сне разворачивался перед Азаровым первобытно ярким, множество пёстрых фрагментов не мешали восприятию, а, наоборот, составляли целую картину. Неделимую картину, в которой лишние элементы не раздражали, не выводили из себя.

«Так я видел всё, пока не случилось это…», — подумал во сне Клим.

Но что — это?

Он не знал, просто с восторгом наслаждался забытыми красками, которых уже давно не было в его настоящей жизни.

Лента сна дёрнулась, зашипела, затрещала, пошла клочьями. Сквозь помехи Клим увидел знакомую женщину, сидевшую за ажурным столиком. Он знал сейчас, что это Диля Васильева, но, даже имея представление, какой жуткой была её жизнь, мальчик Клим Азаров тем самым зрением не мог видеть тени вокруг её глаз и скорбные заломы у впавшего рта. Он знал только, что она — добрая, а в детстве это всегда означало, что красивая. Всё очень просто: добрые — красивые, злые — уродливые.

— Клим, пойдём же, пойдём! Пока папа не пришёл, мы должны сделать это.

Другая Эрика тянула его за рукав, она не командовала, а просила, поэтому теперь Клим был уверен, что это Руби. Даже во сне, видя мир прекрасным и чистым, он осознавал, насколько различаются эти девочки, совершенно одинаковые на первый взгляд.

— Всё готово! Смотри!

Перед глазами возникла какая-то коробка, праздничная, цветная. Клим попытался разглядеть её, но кадр плясал неровными зигзагами, и ящичек прыгал, оставаясь неким неопознанным предметом.

— Что там? — спросил он другую Эрику, то есть Руби, и тут же в сон ворвался её удивлённый взгляд:

— Ты же знаешь! Почему спрашиваешь? Шутишь или пугаешь меня?

Губы её обиженно задрожали, Клим знал, что она очень легко начинает плакать, в отличие от его Эрики, у которой вообще, кажется, никогда не видел ни единой слезинки в глазах.

— Нет, нет, — торопливо ответил он, — я просто шучу. Мы сделаем это сейчас?

— Ну да. Их нет, никто не будет ругаться, что в доме посторонние… Лучше всего там, за поленницей, между деревьями. Никто не узнает. А потом, когда вырастем, откроем, да?

— Конечно, Руби… Вырастем… И откроем…

Тот взрослый Клим, который смотрел сейчас это старое кино, знал, что она никогда не вырастет.

— Почему ты не называешь меня другой Эрикой? — удивилась она.

— Тебе же не нравилось, когда я так говорю?

— Всё равно, — Руби жалобно посмотрела на него. — Мне не нравилось раньше, а теперь стало страшно. Когда ты так сказал.

— Но как мне к тебе обращаться? — спросил Клим, понимая: происходит что-то не то.

— Почему ты… Как чужой? Взрослый чужой⁈

Он понял, что так испугало девочку. Азаров ворвался в детский сон, но до конца не погрузился в него. Воспринимал и реагировал на происходящее одновременно как ребёнок и взрослый. Его речь… Семилетний Клим никогда бы так не сказал «как к тебе обращаться?».

— Я опять шучу, — он постарался успокоить Руби. — Притворяюсь… Своим папой притворяюсь.

— А-а-а… Только моим не надо, хорошо?

— Пойдём? Мы же хотели…

Она опять расцвела. Коробка, которую Клим так и не смог рассмотреть, победно взметнулась вверх в её руках.

— И тогда навеки…

Кадр опять дёрнулся, и Клим понял, что сейчас всё прервётся.

— Что навеки, Руби⁈ — заорал он, судорожно останавливая мгновение.

Но ответа уже не услышал. Прощальным даром уходящего сна стала картинка разрытой земли. Две пары ладошек засыпали в ямке так и неопознанную коробку.

* * *

О чём Клим думал, когда решил найти «секретик» из сумбурного воспоминания? Кош Мар и без того был под завязку напичкан тайнами, а двор — заброшен и весь покрылся сорняками. Исследовательский пыл Азарова разбился о непроходимые заросли крапивы, скрывающие забор за тыльной стороной дома. Ядовитая трава вымахала так высоко, что похоронила под собой штабеля полусгнивших брёвен, окутанных плотной паутиной.

Но Клим почему-то твёрдо был уверен, что именно там, у забора за старой поленницей, под двумя огромными тополями зарыт какой-то «секретик». Он не мог объяснить свою уверенность, просто что-то внутри него, тщательно похороненное, а теперь — вырывающееся наружу, требовало прорваться сквозь заросли крапивы.

Можно и даже нужно было запастись плотными хозяйственными перчатками, прежде чем ринуться в эту глупую авантюру. Никогда не знаешь, что встретится у тебя на пути, который прокладывает подсознание.

Клим обернул кисти рук мягкими кухонными полотенцами, что второпях нашёл в доме, судорожно выискивая что-нибудь подходящее. Глубоко вздохнул и бросился в бой. Ещё вполне целую, хотя и туповатую лопату он захватил всё в том же сарае, где немым укором прислонился к настенному рисунку Веник.

Путь оказался тернистым и наполненным страданием. Крапива нещадно жалила даже сквозь одежду и обувь, не говоря уже о случайно оголявшихся зазорах на запястьях и щиколотках. Клим никогда и не подозревал, что у него такая нежная кожа. Через пять минут открытые участки покрылись красными пузырями от ожогов. К тому же воздух уже с утра пропитался удушливой преддождевой духотой, и Клим тут же взмок. Любое движение вызывало волну пота. Под джинсами и плотной рубашкой с длинными рукавами всё ныло и невыносимо чесалось.

Кош Мар звал его заглянуть в самые тайные свои уголки, открыть все секреты, но выстраивал препятствия, чтобы никакой из них не достался Азарову так просто. И крапива, как один из пограничных отрядов живого дома, стояла насмерть.

Когда Клим пробился к поленнице, он ощущал себя почти зомби. То ли живой, то ли мёртвый, мучимый всеобъемлющей жаждой и сходящими с тела кусками плоти. Уже потерявшими чувствительность руками он принялся откидывать поленья, скатившиеся к подножью тополей. Наверное, благодаря им, пятачок земли между двумя деревьями остался нетронутым ядовитой травой. И тут Клим, с таким пылом прорывавшийся к этому месту, вдруг застыл в недоумении.

А где именно зарыт секретик? Долбить землю лопатой он не рискнул, так как боялся повредить тайник. Если тот в самом деле был здесь, дети не могли его запрятать очень глубоко. Но где же?

Наверное, Клим очень надеялся найти неведомый знак, иначе он ни за что бы не заметил длинный извилистый след, тянущийся по нетронутой земле между тополями. Неглубокая бороздка в протоптанной среди крапивы тропинке обрывалась небольшим углублением в земле. Словно мячик катился, а потом с силой подпрыгнул на месте и улетел в небо.

Азаров, уже не сомневаясь, отбросил испорченные полотенца, превратившиеся в грязные лохмотья, и прямо руками принялся осторожно разгребать землю — влажную под слежавшимися брёвнами. Он помнил, что секретик был накрыт стеклом, и старался не напороться, но всё равно пропустил этот момент и чуть не рассёк осколком руку. Вовремя отдёрнул, порез прошёлся просто лёгкой царапиной, что в свете вздувшихся крапивных пузырей вообще не выглядела опасной.

Клим аккуратно вытянул бутылочный осколок из земли, камешек с него упал вниз и глухо брякнулся во что-то твёрдое. Мелькнуло разноцветием праздника, Азаров ладонью смёл земляную пыль и вытащил жестяную коробку из-под печенья. Жестянка была и в самом деле праздничная, яркая, со снеговиками, дедами морозами и витиеватой надписью «С Новым Годом». Крышечка немного покрылась ржавчиной и заела, но Клим не хотел портить секретик, поэтому пришлось повозиться, пока она не поддалась.

Внутри лежал свёрнутый на несколько раз лист бумаги. Увидев его, Азаров замер, словно боялся, что сейчас он превратится в пыль, но лист так и оставался лежать в жестянке. Он довольно хорошо сохранился, надо сказать.

Клим развернул бумагу, не веря в происходящее.

Ему сейчас совсем не требовалось смотреть сквозь камеру, чтобы увидеть смысл рисунка.

Две фигурки, держащиеся за руки. Мальчик с вихром на макушке, в шортах до колен и девочка в абрикосовом платье. Опоясанные, связанные огромной лентой. Змеёй с выпученными глазами и раздвоенным языком.

И подпись: «Клим и Руби — друзья навеки».

Это было обещание. Детская клятва, данная много лет назад. Из тех, что не имеют срока давности. Истинная клятва, скреплённая древней змеёй.

— Эй, — крик откуда-то издалека вывел Клима из оцепенения, с которым он уставился на клочок старой бумаги.

— Есть кто дома⁈

Азаров выбрался по узкой, только что проторённой им с трудом дорожке во двор. У калитки стоял, не решаясь пересечь черту, блогер Ветер. Клим узнал его почти сразу, помешкав только минуту.

Он спрятал старый листок с обещанием в карман и, вытирая грязные, опухшие руки о штаны, пошёл к незваному гостю.

— Заходи во двор, — крикнул издалека. — Чего мнёшься?

— Да не по себе мне как-то, — признался тот.

Ветер посмотрел на жуткие кисти Клима, и гримаса страха перекосила его лицо. Наверное, он подумал, что Азаров либо бился с какой-то нечистью, либо вступил в её ряды.

— Занимался хозяйственными делами, — успокоил его Клим. — Крапивой всё с тыльной стороны поросло.

— Жёстко, — кивнул Ветер.

— Как твоя нога? — Азарову не хотелось развивать мысль о его недавней битве с крапивой.

— Как новая, — сказал парень. — Спасибо.

Он подпрыгнул, демонстрируя.

— Что-то хотел?

— А, да, — Ветер потёр лоб, словно вспомнив. — Я нашёл ту художницу…

— Какую⁈ — Климу показалось, что тот говорит о Диле, жар бросился в голову.

— Ну ту, которая пропала.

Блогер замялся.

— Вернее, выяснилось, что она не совсем пропала. То есть вообще не пропала. Жива и почти здорова.

— Я ничего не понимаю, — Клим устало опустился на бревно.

Силы окончательно оставили его. Это было нескончаемое, очень трудное утро. И Азаров сейчас боялся представить, насколько тяжёлым будет грядущий день.

— Я узнал её имя. И адрес, где жила. Думал, может, с кем-то из родственников встречусь. Стучал и стучал в дверь, пока соседи не вышли. Они-то мне и сказали, что она как бы… странная. Ну, немного не в себе, но до сих пор тут живёт. А потом, представь, сама мне открыла.

— Кто⁈ — Клим всё никак не мог сосредоточиться, думал о найденном «секретике».

— Ирина Тотмышева. Художница, которая якобы пропала в этом доме. Она и в самом деле ненормальная. Соседи сказали, что всегда была немного странной, а с некоторых пор совсем сдвинулась. Она со мной через щель в двери разговаривала, через «цепочку». Я краем глаза успел заметить: в квартире все стены разрисованы картинами. Очень похожими на те, что в этом доме.

Ветер кивнул на Кош Мар.

— По крайней мере, те, что я успел заметить в щель. Точно по сюжету не могу сказать, но ощущение от них такое же шло.

Клим словно проснулся:

— Картины?

— Ну да. Я сказал, что хотел бы поговорить о том случае, но она только ответила: «Спроси полоза. Он знает и спасёт». И тут же дверь закрыла. И больше не отзывалась никак.

На минуту нависла тишина. Они оба не знали, что сказать.

— Наверное, она не совсем сумасшедшая, — наконец произнёс Ветер. — Я так думаю. Может, раньше решил бы по-другому, но я сам его видел. Полоза.

* * *

Тихонько звякнул колокольчик, и сразу же перед Климом возникли протянутые тушью к вискам глаза Мей.

— Вы вернулись, — ей было приятно.

Клим кивнул.

— Я бы хотел кое-что у вас купить. Но… Знаете, настоящее. Не сувенир, а…

Он замолчал, не зная, как выразить свою мысль, не обидев хозяйку.

— Что-нибудь вроде оберега. Так, кажется, это называется. То, что имеет смысл. Я думаю, у вас есть такое. Должно быть.

— Вы запутались в перекрёстках судьбы? — спросила его хозяйка лавки. — Я чувствую: что-то случилось.

Клим покачал головой:

— Не для меня.

— А для кого? Простите, это не праздное любопытство. Чтобы верно подобрать нужное, мне желательно знать пол, возраст, основную проблему, кем вам приходится этот человек.

— Подруга, — сказал Азаров. — Очень близкая подруга детства. Моя ровесница. Наверное, единственный самый близкий мне человек. Она сейчас в опасности. И я думаю, что это из-за меня.

Мей слушала внимательно, не перебивая.

— На неё напали, насколько ножевых ранений. Еле выкарабкалась, сейчас в больнице. И я боюсь… Этот ублюдок не оставит свои попытки. Захочет добить её. Это то, что на поверхности, если вы меня понимаете.

— Это не простое нападение, так?

Клим нехотя признался:

— Кажется, это серийный маньяк, но… Вы не думайте, что я псих, только во всём этом какая-то странная чертовщина. Нет, на самом деле есть конкретный маньяк, и я надеюсь, его скоро поймают, но у меня ощущение, что всё не так просто… Я хочу защитить свою подругу от непонятного зла. Оно порождено обещанием, которое было дано очень давно. И кажется… Не выполнено.

— Что у вас с руками? — перебила его Мей. — Боже мой! Вы словно засунули их в огромный муравейник.

— Крапива, — пояснил Клим. — Садоводческие работы.

Она недоверчиво покачала головой, но не стала возражать.

— Подождите, у меня есть хорошая мазь…

Мазь и в самом деле оказалась хорошей. Даже очень. Буквально сразу наложилась приятным холодком, успокаивающим зуд, а чуть погодя волдыри начали сдуваться.

— Спасибо, — от всей души сказал Клим. — Не знаю, что бы делал без вас. Я — фотограф, чувствительность в руках мне необходима.

— Всем необходима чувствительность в руках, — развеселилась вдруг Мей.

— А насчёт талисмана… Теперь, после этой чудесной мази, я точно уверен — у вас хранятся запасы волшебства…

Хозяйка развела руками.

— Скажу вам честно, у меня здесь нет чего-то сакрального. Это просто хорошая мазь. И современные безделушки, сделанные в Китае. Но если подумать, то и древние амулеты когда-то были чистым «новоделом». С течением времени они впитали энергию своих владельцев, «одухотворились», ожили. Я вот так думаю: лучше всего создать свой собственный оберег. Взять незамутнённую чужими судьбами безделушку и как бы… Воспитать её. Чтобы она стала именно вашей.

Клим посмотрел на Мей тоскливым взглядом. Он понадеялся, у хозяйки чайного домика найдётся что-нибудь, способное хоть немного защитить Эрику. Или помочь ей быстрее подняться на ноги. Он и в самом деле в свой прошлый визит в лавку почувствовал нечто особенное в этой атмосфере, в церемонии чаепития. Но, как оказалось, всё — пшик… Бутафория.

— Я помогу вам, — сказала Мей, прочитав отчаянье в его взгляде. — О чём вы думаете сейчас, если выразить это в одном символе?

— О змее, — сказал Клим.

Он и в самом деле всё время думал о змее. Мей не удивилась.

— Очень противоречивый и двойственный знак, — она покачала головой. — Змея всегда и всё делит на «до» и «после». Рай до грехопадения и изгнание из него. Двойственность образа змеи, балансирующая между страхом и поклонением, — она считается то героем, то чудовищем. И в то же время…

Хозяйка чайного домика наклонилась над стеклянной витриной, открыла её и достала небольшой кулончик — камешек с плоско срезанной стороной. Его гладкую поверхность и в самом деле делила линия, раскручивающаяся из спирали.

— В китайской мифологии Небесная Змея и Лазурный Дракон… Вместе они образуют мост из этого мира в иной.

Она протянула Климу кулончик и вместе с ним лупу. Азаров поднёс к камешку увеличительное стекло и увидел, что тонкая бороздка, больше похожая на трещину, расколовшую грань, и самом деле заканчивается плоской головой. С внимательно следящими глазами и раздвоенным языком.

— Это один из двенадцати талисманов, каждый из которых соответствует животному китайского гороскопа. Змеи часто встречаются как родовые предки в Китае, где На-гуа и Фу-си были змееобразными богами-прародителями, которые научили людей плести сети, ловить рыбу, готовить пищу на огне, приручать диких животных, разводить шелковичных червей, а также изобрели основы письма, музыки. Змея является источником силы, если её правильно использовать. Неоднозначной силы, как смерти и хаоса, так и вечной жизни.

— Это опасный талисман? — Климу захотелось отдать ей кулон обратно.

Он передумал. Лучше купить Эрике какую-нибудь мягкую игрушку. Панду или енота. Азаров не был уверен, что подруга не пошлёт его с этой фигнёй куда подальше, но попробовать стоило. Он же никогда не дарил ей никакой чепухи, а вдруг понравится?

— Она в уязвимом состоянии, — сказал Клим. — Не думаю, что сейчас Эри сможет противостоять неоднозначности. Лучше просто какое-нибудь добро. Безо всякой этой второй стороны.

Мей улыбнулась.

— Добро и зло — это близнецы-братья. Соедините их в одно целое, и вы получите объективную реальность.

— Вы сейчас не просто о талисмане для моей подруги говорите? — догадался Азаров.

— Именно. Сомкните расколотое змеёй «до» и «после», — не менее загадочно ответила Мей. — Не делайте вид, что «до» ничего не было. И, может… Получите себя самого.

— Вам что-то известно? — спросил Клим. — Я имею в виду тех самых Васильевых, о которых спрашивал в свой первый визит. Неужели вы знаете больше, чем мне говорите? Будьте честными, ладно?

Она покачала головой.

— Моя сфера — не знания, а ощущения. Я чувствую, а чувства не всегда можно облечь в слова. Тем более такие тонкие вибрации. Ощущаю, что в вас есть нечто гораздо большее, чем вы сами о себе знаете. Но выдать энциклопедическую справку не могу.

— Так и есть, — признался вдруг Клим. — Елена Михайловна… Она психолог… Говорит почти то же самое. Только конкретнее.

— Не бойтесь. Отдайте талисман вашей подруге. Это просто недорогая безделушка. А ей будет приятно внимание.

— Хорошо, — решился Клим. — Так и сделаю. Только мне нужно два таких.

Это было второе дело, которое он наметил перед тем, как ринуться с головой в тревожную и опасную неизвестность.