Херувим долго не открывал. Клим уже подумал, что тот в отключке или прячется, но спустя несколько минут неистовых ударов в дверь соседа, за ней послышались шаркающие шаги. «Он точно опять взялся за прежнее», — подумал Клим. Казалось, что к входу еле-еле ползёт древний старик.

И к нему у Азарова накопилось множество вопросов. Все они требовали немедленного ответа. Кроме невероятно загадочного прошлого этого «модели», стоило поинтересоваться настоящим. А именно: что было в подаренном коньяке, который «в благодарность» притащил Хер. Почему от такой малой дозы Клим моментально и надолго вырубился как в первый, так и во второй раз?

Опасения Клима подтвердились. Тот был невероятно бледен — словно загримированный под призрака, и в покрасневших глазах читалось выражение смертельно уставшей собаки.

Азарову не составило большого труда отодвинуть Хера со своего пути и пройти в комнату. Он оказался в ней впервые и поразился скудности обстановки. Даже замызганный шёлковый халат соседа казался кусочком чужого праздника на фоне обшарпанных стен, двух табуреток и старинной железной кровати с панцирной сеткой. Её продавливал почти к самому полу полосатый матрац, на котором сбилось в один комок серое бельё. Где тут мог храниться дорогущий Хенесси?

— Твоя фамилия — Васильев? — спросил Клим, сразу беря быка за рога.

Он собирался для пущей солидности разговора развалиться на стуле, но не рискнул даже прикоснуться ни к одной из табуреток.

Херувим не удивился вопросу, и это сразу укрепило Клима в подозрениях.

— Нет, — сказал он. — Но когда-то был. Васильев — фамилия отца. Мы взяли фамилию матери, когда он умер.

— Ты в детстве жил в доме на улице…

Клим назвал адрес Кош Мара. И снова сосед согласился. Даже не спросил, зачем Климу это нужно.

— Жил, — сказал он и схватился рукой за стену.

Клим с самого начала заметил: тот едва стоит на ногах, но решил, что для «допроса», это будет только на руку. Теперь же обратил внимание, что слабость соседа не походила на алкогольное или наркотическое опьянение. Кажется, Херувим и в самом деле был сильно болен.

Преодолевая брезгливость, Клим подхватил соседа под локти, осторожно довёл до кровати. Тот опустился на расползшуюся кляксу подушки и закрыл глаза.

— Если ты один из мальчиков Васильевых, будь человеком, расскажи, что произошло в вашем доме? Про пожар, картины и…

Кажется, на первый раз было достаточно.

— Расскажу, — тихо произнёс Херувим. — Чувствовал, что кто-нибудь придёт и спросит. Когда Дива сказал, кое-кто ищет сведения о Васильевой, я не догадывался, что это будешь ты. И если бы он, заменивший мне в своё время мать и отца, я бы никогда не пошёл на этот разговор. Что именно тебя интересует?

Клим немного растерялся. В нём кипело сразу столько вопросов, что обозначить первый он затруднялся.

— Ну… вообще… Кто рисовал картины на стене?

— Диля, — ответил Хер. — Моя мачеха.

— А… Твоя мама?

— Пропала.

— Умерла? — уточнил Клим.

— Нет. Именно пропала. Первая из… всех… Я был тогда совсем мал. Точно события не помню. Было хорошо, а потом стало плохо. Как-то так. Наверное, отец изменился не сразу, постепенно, но эти годы совсем не остались у меня в памяти. Я начинаю помнить себя лет в пять, а Аби тогда было лет девять или десять…

— Аби? — переспросил Клим.

— Мой старший брат. Сейчас он зовётся по-другому, — криво усмехнулся Херувим. — Решил, наверное, что, изменив имя и фамилию, перечеркнёт прошлое. Увы — это так не работает. Наши родители вообще были большие затейники. Знаешь моё имя?

Клим так и не удосужился узнать, как на самом деле зовут Херувима. Тот понял красноречивое молчание.

— Атам, — просто сказал сосед. — Так меня зовут — Атам. Знаешь, что это? Жертвенный нож. Ритуальный кинжал, который используют ведьмы.

В комнате нависла напряжённая тишина.

— А какую вы с братом взяли фамилию, когда отец умер? — тоскливо спросил Клим, предчувствуя нечто жуткое.

— Решетовы, — сказал Атам-Хер. — Я говорил, что мы с ним взяли фамилию мамы — Решетовы.

Клим сначала услышал протяжный стон, а потом понял, что стонет он сам. Это всё было уже не просто рассыпанными коробками с пазлами, а каким-то невероятно огромным и запутанным клубком змей.

Атам открыл глаза и приподнялся на кровати. Может, собственное признание придало ему энергии. Всё ещё бледный, он смог сфокусировать взгляд, и муть из его глаз исчезла.

Что-то Клим должен был сказать… Что-то…

Но молчание нарушил брат Абигора Решетова.

— Я так понимаю, что родители сначала забавлялись по молодости. Знаешь, Воланд и его свита, и всё такое. А потом… Они слишком заигрались.

Атам задышал тяжело, словно на него навалился вдруг и сразу огромный груз, непосильный для человека.

— Отец работал в лаборатории, возможно, мог доставать какие-то вещества… Ну, те самые. Долгая дорожка… В доме постепенно накалялась атмосфера. Воздух вокруг становился тяжёлым, и там по-настоящему было трудно дышать. Отец уже не играл, а следовал какой-то религии и во всём устанавливал свои правила. Наверное, молился дьяволу. Я слышал, как он метался по комнате, сшибая предметы на своём пути, они падали с жутким треском. Слышал, как тяжело с утробным криком отец валился на пол, сокрушая стол, стулья, и всё, на что натыкался. Он кричал:

— Атам! Абигор! Атам! Идите сюда! Бегом!

Но мы знали, что там происходит. Отец ползает среди обломков порушенной мебели с разодранными руками и разбитым лицом, кровавый след тянется за ним по полу. Мы не откликались на его зов, спрятавшись на чердаке среди старых сундуков и пыльного тряпья. Но крики долетали и туда. Потом он уже рычал. Его голос становился таким… плотным и звучал настолько низко, что было непонятно, откуда он исходит. И это уже точно кричал не отец.

— Мне было лет шесть, — продолжил Атам, — а Аби — восемь, но мы понимали уже, что отец одержим. В его теле точно медленно обживалось какое-то чудовище. Папа двинулся на всю голову, но человек не может издавать такие звуки.

Дом окутала тёмная энергия, появились странные звуки. Даже те соседи, которые ещё оставались до последнего — беспробудный алкаш и его старая мать, куда-то пропали. Мы теперь были одни в целом доме. По ночам я слышал шаги в своей комнате, свет мерцал постоянно, и телефоны выключались. А самое странное произошло на дворе.

Накануне того дня, когда пропала мама, один из сараев вдруг сам собой задымился, дым был плотным, чёрным. Я испугался, а Абигор вдруг ухмыльнулся и произнёс:

— Отец опять вызывает духов.

Я испугался до смерти. А Егор из храбрости или глупости сказал:

— Давай уйдём из дома.

Мы ушли вечером, а вернулись рано утром, предчувствуя беду. Отец был непривычно серьёзным и сказал, что мама ушла в другое измерение. Он сказал, что нам всё равно не поверят, значит, лучше об этом никому не говорить. Кажется, официально объявил её пропавшей. У него даже было письмо, где она признавалась, что устала от такой жизни и уезжает, так как больше не может терпеть. Почерк был её, и, честно говоря, мы с Абигором могли поверить, что она сбежала от всего этого, что творилось в нашем доме.

Но во дворе есть места, куда я никогда не пойду. Ни за что к ним не приближусь. Он говорил, никогда не ходить туда. Я не стану.

Отец на какое-то время притих. Мы думали, это пропажа мамы так повлияла на него, что он опомнился, пришёл в ум. Если бы не тоска по ней, можно было назвать эти дни счастливыми. Мы жили как все. Скоро, очень скоро отец привёл Дилю, дом наполнился запахом пирогов. Вкусный запах выпечки, иногда — корицы, иногда — ванили. Эти ароматы словно изгнали душный смрад от страшного сарая. На лужайке во дворе появился белый ажурный столик и такие же стулья. Мы теперь там обедали в тёплые дни. Не знаю как Аби, но я чувствовал себя немного предателем по отношению к маме, так мне стало хорошо жить. Но если отец говорил правду, она сама решила уйти. Бросила нас. Так я сам себя успокаивал. Заглушал голос совести. В конце концов, был всего лишь маленьким мальчиком. Любая, кто приласкает и накормит, могла стать моей мамой. А Диля ещё учила нас рисовать. Прямо на стенах, и нам это очень нравилось — мы могли выплёскивать из себя свои страхи, а дом от этого становился…

— Страшнее? — подсказал Клим.

— Нет, — Атам покачал головой. — Живее. Так мы прожили несколько месяцев. Даже не поняли сначала, что отец, притихший после маминого исчезновения, взялся за старое. Дом опять окутало душное предчувствие чего-то невыносимо ужасного, а Диля становилась всё мрачнее, и картины, которыми она разрисовывала стены и мебель, — тоже. А потом Диля родила нам сестрёнку. Мы с Аби были счастливы, скакали как безумные вокруг кроватки, когда Диля с дочкой приехали из роддома. Отец… Он едва посмотрел на малышку, только и сказал Аби: «Это твоя будущая жена. Воспитай, как считаешь нужным».

— Ты о чём⁈ — Клим поразился — Это же… Они же брат и сестра, кровные, хотя и сводные! Он точно был не в себе, ваш отец. Инцест… Это вообще за гранью.

Атам пожал плечами:

— Может, да, а, может, и нет. Диля уже была беременна, когда отец её привёл. Может, отцом девочки вовсе был и не он? Ну, возможно, отец так считал. Или в этом его сатанинском мировоззрении инцест — обычное дело. Для угоды неведомому богу отца — хорошая жертва, ещё одно нарушение норм морали. Он явно хотел их поженить. Руби с самого младенчества готовилась в жёны Абигору.

— Руби? — что-то промелькнуло в памяти Клима.

Едва уловимое, но, несомненно, знакомое.

— Рувия, — кивнул Атам. — Но дома сестрёнку звали Руби.

Память услужливо подсунула застывший кадр: белоснежная подставка, на которой не менее белый чайник, маленький прозрачный кувшин и четыре пиалы — две высокие и две низкие. Из кувшина медленно и нежно льётся бледно-персиковый напиток в высокие чашки…

— Кубик! — вдруг выдохнул Клим.

Атам поднял на него взгляд — беспомощный и растерянный.

— Мей из чайного домика сказала, что много лет назад к ней приходила женщина с очень красивой девочкой. Конечно, это была Диля, так? И не Кубик, это Мей послышалось или перепутала она, спустя столько лет, а Руби… Твоя сестра!

Атам покачал головой:

— Нет… Не сестра.

— Ну как же⁈

По практически пустой комнате уже разлились сумерки. Неестественно бледное лицо Херувима словно светилось на замызганной серой наволочке. Он опять кого-то очень напомнил Климу. Резануло болью: Эрику! Сейчас, когда мелкие детали утонули в полумраке, и всё приняло образ зыбких очертаний без бытовых царапин, потёртостей и морщин, Клим словно увидел перед собой огромные глаза Эрики и её обескровленное лицо на фоне больничной подушки.

Но в следующее мгновение Атам усмехнулся, наваждение исчезло:

— Там, в чайном домике… Это был я.

— Это шутка? — спросил Клим.

— Нет, — твёрдо ответил Атам. — Это был я.

— Но какого чёрта⁈

— Такого…

Херувим вздохнул.

— Не перебивай, ладно? Мне трудно говорить. Однажды Руби пропала. Так же, как и мама. Я помню только, что в очередной раз из сарая повалил чёрный дым, потянуло жуткой вонью, а затем пришёл отец со страшным, обожжённым лицом и сказал, что Руби ушла к маме. Больше всего меня удивило то, что Руби вдруг зачем-то ушла к нашей маме, она же её совершенно не знала. Оставила свою и отправилась к нашей — какая в этом логика? А Диля совсем помешалась тогда. Отец опять что-то придумал для тех, кто может поинтересоваться происходящим в нашем доме, например, что сестрёнка уехала к бабушке. Но Диля не стала мириться, всё порывалась куда-то идти, где-то искать, и отец сдал её в психушку. Кажется, она и до этого там бывала, поэтому вопросов не возникло. Он даже мне сумел внушить: маленькой Руби пришлось уйти из дома потому, что её мама сошла с ума. Так всё вывернул, у него вообще в этом плане голова хорошо работала.

— Но на самом деле…

— Руби, скорее всего, оказалась около сарая, когда отец вызывал в нём то самое, жуткое. Не представляю, как она попала туда, ведь с младенчества знала — сарай нужно за километр обходить, а уж когда из него дым идёт — и подавно. Кто её надоумил? Она послушная была, Руби, тихая и милая. Так жалко её. До сих пор сердце щемит, как подумаю. А Абигор вообще тогда ушёл в себя, закрылся. Стал сбегать из дома, где-то бродить сутками. Он же считал её своей избранной, очень серьёзно считал, совсем не по возрасту. У него крыша поехала от того, что не смог её защитить. После ухода Руби вообще в доме стало жить невыносимо. Диля, правда, вернулась из психушки, но я зря радовался. Она не помнила, что Руби больше нет. Почему-то решила, я — это сестра, постоянно меня в какие-то платья наряжала и таскала за собой в таком виде. Я маленький был, не мог не подчиниться, у меня тогда же только Диля и осталась. Аби вечно пропадал где-то, а отец всё невыносимей становился. Мы с Дилей вдвоём…

Хер, которого Клим ещё не привык называть Атамом, улыбнулся. Тихо, слабо светло. У Клима защемило в груди. Он словно увидел в этой улыбке мальчика в платье, для которого самым родным человеком была сумасшедшая чужая женщина.

— Руби пропала. Так же, как и мама. Так же, как и после — Диля. Я решил для себя, то они все просто куда-то ушли. Каждый видит то, что в состоянии вынести, не так ли? Поэтому всё, что было до главного ужаса в моей жизни, почти не помню. Какими-то обрывками, пятнами, кадрами из старого фильма. Но однажды Аби вернулся. Сказал, что узнает, как спасти Руби. У него есть план. Тела-то так и не нашли, сказал он. Я спрятал его у себя в комнате, зная, что нас ждут проблемы. А ночью, когда мы думали, что отец куда-то отправился из дома, Аби вышел на лестницу. Отец прыгнул на него сзади.

— Никогда не знаешь, откуда ждать подвоха, правда? И кто всадит тебе нож в спину…

Так он прохрипел. Обхватил брата за шею и, кажется, совершенно серьёзно стал душить. Я стоял, не мог шевельнуться, словно парализованный то ли неожиданностью, то ли ужасом. Не знал, что делать. До того момента, когда лицо брата не стало приобретать бордовый оттенок. И тут я понял, что отец его убьёт. И закричал, бросившись отцу прямо под ноги. Наверное, добрый ангел повернулся ко мне лицом в этот момент, потому что отец, покачнувшись от неожиданности, рухнул на меня, отпустив Абигора.

Брат на четвереньках, мотая головой, пополз к выходу, не в силах подняться. Кажется, он вообще ничего не соображал. А я… Отец лежал на мне — потный, дурно воняющий и… очень тяжёлый. Мне казалось, что спина моя переломилась пополам. И я знал — это конец. С отцом должно быть покончено.

— Вы… Что вы сделали? — Климу и до этого было не по себе, а теперь он совсем покрылся холодными мурашками.

— Так уж тебе нужно знать? — криво ухмыльнулся Атам. — Факт в том, что он никогда никому не причинил больше вреда. И, наверное, давно воссоединился с теми духами, которых так отчаянно призывал. Думаю, у него в аду отдельная сковородка. А мы ушли из этого дома. И договорились с Абигором никому не рассказывать, потому что знали: никто и никогда в это не поверит.

— Вы сожгли сарай? — спросил Клим. — Чтобы все подумали, что он сгорел в нём?

Атам кивнул.

— Никто не удивился. Из соседних домов часто видели клубы дыма. Наверное, когда-то вызывали пожарных, но потом настолько привыкли, что и реагировать перестали. Ругаться иногда приходили, да, но на словах всё и заканчивалось. Диля ещё при жизни устроила меня в модельную школу, а когда я официально стал сиротой, меня взяли в общежитие. Тогда при агентстве было такое. Чем-то на одном из показов я понравился Диве, он очень помог. Поддерживал мою тайну — я мог работать и женской моделью, и мужской. Андрогинная внешность — сейчас это в моде, а тогда было в диковинку. У меня получалась неплохая карьера, если бы…

Атам замолчал, а Клим кивнул. Он понимал, что тот имеет в виду.

— Брат исчез из города, куда — не знаю, и знать ни тогда не хотел, ни сейчас желания не испытываю. Я бы предпочёл вообще никогда в жизни с ним не встречаться, но год назад он вернулся.

— Когда произошло первое убийство в Кош Маре?

— Да. Он заявился довольно обеспеченным человеком, открыл агентство аренды недвижимости, кажется, ещё прибрал к рукам самое крупное в городе модельное агентство. Благополучный и добропорядочный такой гражданин. Но у меня всё никак не выходил из головы этот его взгляд, когда он сказал, что знает, как вернуть Руби.

Клим зачем-то прошёлся по комнате. Если этот сбрендивший Егор и есть тот самым маньяк Кош Мара — в чём сейчас Азаров практически не сомневался… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — если всё так, как говорит Атам (тоже, кстати, не вызывающий абсолютного доверия в адекватности), всадник ада пытается вызвать дух своей пропавшей сестры. На самом деле, конечно, давно умершей, но сам-то Абигор считает, что она просто застряла в каком-то ином измерении. Как Ната, безуспешно разыскивающая свою собаку, убеждала Клима в существовании прохода между мирами.

— Хе… Атам! Ты однажды обмолвился о какой-то штуке, которая имеет множество голов и имён, и об ангеле… этом… сложное имя, я его не помню… О ком ты говорил тогда?

Тот помолчал прежде, чем ответить, набирался сил.

— У меня… Голова болит часто. Когда болит, я несу всякий вздор. Не знаю, откуда. Наверное, что-то из детства. Отец читал какие-то книжки. Вслух. Думаю, в памяти осталось.

— А в коньяк? Что мне подлил?

— В какой коньяк? — удивился Атам.

— Не притворяйся, что не помнишь. В дорогой коньяк, который ты мне принёс как бы в благодарность…

— Ничего не подливал. Зачем мне? Просто ты проявил участие тогда, я хотел отблагодарить. Говорил же уже. Мне его Дива на день рождения подарил, я берёг для особого случая. Ну и… В завязке я. Пытаюсь…

Удивление не казалось притворным. Кроме того, слишком уж слабым казался Атам для вранья.

— У меня последний вопрос, — сказал Клим, понимая, что больше сегодня не выдержит. — К Руби случайно не приезжал играть мальчик на велосипеде?

Атам покачал головой:

— Не помню, но навряд ли. Как ты понимаешь, отец не любил посторонних в доме. От слова совсем. Но… погоди… Я думаю… Кажется, соседи говорили, что на стройке нашли мальчика, который упал в яму. Да, точно, после этого детям строго-настрого запретили подходить к стройплощадкам. Я совсем забыл. Потому что тогда пропала Руби, и всё остальное стало неважно. Но к чему…

— Знаешь, — медленно сказал Клим. — Думаю, я и был мальчиком с велосипедом, который тайком приезжал играть с Руби.

— Что? Какой мальчик?

— Тот, которого нашли без сознания на стройке, недалеко от вашего двора.