— Эри, — Клим неловко протиснулся в полуоткрытую больничную дверь, придерживая двумя руками одновременно распахивающихся медицинский халат, охапку роз и пакет с апельсинами.

Ему показалось, что принести в больницу немного маленьких солнц будет очень уместно.

— Ну, ты и неуклюжий дурень, — Эрика выглядела бледной и слабой, почти нереальной, и говорила тихо-тихо.

Выбритая голова замотана белым. От этого она казалась совсем крошечной птичкой, сливалась с белизной подушки, оставались только глаза — огромные, невероятные. Даже в таком состоянии это была очень красивая птичка.

Клим проглотил комок, вставший в горле: в шёпоте её трепыхалась улыбка.

Бабочки немедленно закружились в животе у Азарова, и он… заплакал. Вот стоял как самый что ни на есть неуклюжий дурень и даже не мог вытереть заблестевшие глаза, так как руки у него были плотно заняты. Халатом, цветами и апельсинами.

— Зачем? — опять шепнула Эрика и показала глазами на тумбочку.

И она, и незанятая соседняя кровать были уставлены пакетами, упаковками и корзинками с фруктами. Наверное, свободных одноместных палат не оказалось, но выкупили всю двухместную.

— Родители проходили? — догадался Клим.

Ну, и дурак. Конечно, не только приходили, но дежурили тут все двое суток, пока он сидел подозреваемым психом в каталажке.

— И даже клиенты. Но их не пустили. И Наташку со Славкой — тоже.

— И слава богу! — заулыбался Клим.

Только клиентов тут не хватало. Особенно всадника ада и этого, последнего, с сетью домашних отелей. Азаров наконец-то и с удовольствием положил свой неловкий больничный гостинец к остальным пакетам на соседней кровати.

— Тебе больно? — спросил он. — Трудно говорить? Не напрягайся.

Климу одновременно хотелось бесконечно беседовать с Эрикой, всё равно о чём, только бы слышать её голос, и в то же время — сохранить покой. Она покачала головой:

— Просто сильная слабость. Мне ставят много каких-то лекарств. Очевидно, среди них есть обезболивающее.

Голос был тихий, но живой. Клим выдохнул с облечением. Та самая Эри, которая всегда жила, словно за себя и ещё за кого-то. Та самая, которую он всю жизнь безумно любил.

— В полиции сказали, что на тебя кто-то напал сзади.

Она всё ещё слабо улыбнулась.

— Коварно. Я не успела испугаться, когда ты вдруг упал головой на стол, только ринулась к тебе, как — трах, бум, бряк — в голове темно. Очнулась только в больнице. Мама тут была, и папа тут же приехал. Они сказали, что ты жив-здоров, только задержан. Ну и я настояла, чтобы в полицию мои показания передали.

— Ты же еле очнулась…

Сердце сжалось. Она сразу подумала о нём, хотя сама только выкарабкалась из-за грани.

— Да я-то что, — сказала Эрика, но теперь улыбнуться не смогла. — Во мне… как у кошки… семь жизней.

Видимо разговор её окончательно вымотал, но она изо всех сил пыталась подбодрить Клима.

— Ты не говори сейчас ничего, ладно? Я просто тихо посижу рядом.

Больше всего на свете Климу хотелось смотреть на Эрику. Слышать её дыхание, взять за руку, просто видеть, как бьётся жилка на шее. Что-то сделать для неё. Пусть самое мелкое, незначительное — для неё.

На всём белом свете у Клима не было никого, кроме Эрики. Весь его мир — она. Азаров никогда не думал об этом вот так конкретно, как сейчас, когда почти потерял её. Но всегда знал. Только где-то очень глубоко. Разве бы она позволила «разводить сантименты»?

— Не сиди, — попросила Эрика. — Я главное хотела тебе…

От движения её руки, прозрачная трубочка капельницы задела о край одеяла, застряла в нём. Клим бросился неуклюже поправлять, но тут же подался назад. Испугался, что всё ещё больше испортит.

Прозрачная трубка, извивающаяся тонкой змеёй. Игла в руке Эри, ставшей за эти дни невероятно хрупкой. Вокруг иглы — бордово-красный зловещий синяк, расплывающийся по вене. Это оказалось выше его сил.

У Клима вдруг подкосились колени, он упал лицом прямо в белый пододеяльник у её ног.

— Эрика, прости меня…

Зарылся в белое безмолвие, давя рыдания. Больничная постель пахла какими-то химическими дезинфекторами, и это — на удивление — оказалось очень успокаивающим.

— Эри…

Клим гладил её ноги сквозь одеяло, не поднимая лица, вдыхал больничный запах и — совсем слабо через него — отголоски аромата Эрики.

— За что? — удивлённо спросила она.

— За то, что втравил тебя в это.

Постарался успокоиться.

— Упёрся как осёл с этой съёмкой, а потом с этим домом. И даже когда с тобой этот сонный паралич…

Он махнул рукой, не в силах продолжать дальше.

— Чушь, — ответила Эрика. — Кажется, это именно я тебя втравила…

Клим, всё ещё ничего не понимая, повертел головой.

— Эри, о чём ты? Ты просто нашла место для съёмки, когда я упёрся как…

— Слушай, — совсем слабо прошептала Эри. — Это важно. Я узнала. Тот, кто заказал съёмку зомби-апокалипсиса, и хозяин дома — одно лицо. Владелец «Чёрной луны». Абигор Решетов.

Она закрыла глаза и уже не прошептала, а выдохнула:

— Иди… Я… Спать… Устала.

И в самом деле заснула, оставив Клима один на один с непонятной, а от этого — жуткой информацией.

Азаров постоял немного в палате, вслушиваясь в мерное гудение приборов. Оно было успокаивающим, вселяло надежду: всё в порядке.

— Я на десять минут спущусь в кафетерий, — сказал Клим шёпотом.

Он развернулся и почему-то на цыпочках вышел из палаты.

Реабилитационная комната находилась в небольшом закутке, в отдалении от остальных палат, расположенных вдоль просторного светлого коридора. Поэтому Клим, не успев выйти из-за угла, сначала услышал голоса — женский и мужской. Затем уже увидел родителей Эрики, разогнался поздороваться, но что-то в тоне их беседы заставило его юркнуть обратно за угол.

Отец и мать Эри ссорились. Это было так необычно, в их доме всегда царили покой и подчёркнутое равновесие. В отличие от Клима, которому могло перепасть за подранные штаны или пресловутый потерянный велосипед, на Эрику никто никогда даже не повышал голоса. Но сейчас Владимир Иванович и Светлана Тимофеевна ссорились. Хотя и старались приглушить раздражение, всё равно не могли до конца усмирить бушевавшие в них страсти.

Да, это было просто чертовски некрасиво, но Клим принялся подслушивать. Не мог не делать этого, так как разговор приобретал очень странный оборот.

— Почему, почему ты согласилась? — сквозь зубы цедил Владимир Иванович.

Он явно глушил вскипающую злость, которую останавливало только то, что разговор происходил в клинике. Родители Эрики были не из тех людей, которые привлекают к себе внимание в общественных местах, а уж в больнице — тем более.

— Пришлось решать немедленно, — Светлана Тимофеевна даже не оправдывалась, а в свою очередь наступала. — Не было выхода, ты же знаешь. Подходящей группы в базе не нашлось… А тут — такое совпадение, по всем параметрам.

— Но он же может быть алкоголиком, наркоманом, — почти застонал Владимир Иванович, — наследственность, что мы об этом знаем? Как вообще допустили… Откуда он взялся?

— На тот момент оказался чист, — сказала мать Эрики. — И наша девочка всегда была правильной, мы так тщательно наблюдали и ничего ни разу не проявилось. Какая наследственность? Он пришёл и сказал, что готов сдать кровь для нашей дочери. Я не знаю, кто он. Врачебная тайна.

— Тайна⁈ — Владимир Иванович вскрикнул, но тут же приглушил голос, опомнясь. — А как же наша тайна? Тайна удочерения? Кто-то из её родственников, о которых нам ничего не известно, прекрасно осведомлён о том, что его…

— Похоже, сестра, — совсем тихо прошептала Светлана Тимофеевна. — Возраст и степень родства…

— Вот-вот! И он, этот вынырнувший из небытия брат, всё про неё знает, и является в трудный час в больницу раньше нас… Это тебе мелодрама какая-то? Бразильский сериал?

— Мы видели его только мельком и издалека, — сказала мать Эрики. — Вдруг просто случайность? Может, и не брат.

— Хотел бы я познакомиться с ним поближе… — процедил Владимир Иванович, и Клим понял, что ничем хорошим для незнакомца, встречи с которым тот жаждал, это не закончится.

— А я совсем не хочу знать, кто он такой, — вдруг с непривычной злостью произнесла Светлана Тимофеевна. — Никогда.

Они замолчали, и Азаров понял, что родители Эрики решили вернуться в палату, и он будет немедленно и неминуемо раскрыт.

Клим выпорхнул навстречу:

— Дядя Володя! Тётя Света!

— Эх ты, баламут, — отец Эрики обнял его, сжимая ощутимо больнее, чем требовалось по этикету.

Он злился, что Клим не сумел защитить его дочь. А у Азарова не оставалось даже выдоха, чтобы переварить только что услышанное.

— Володя, прекрати, — приструнила его Светлана Тимофеевна, — мальчик и так настрадался…

— Да я же ничего, — начал оправдываться отец Эрики. — Прости, испугались мы…

— Я… — от искренней теплоты, с которой к нему даже после всего случившегося обращались родители Эрики, опять защипало в глазах. Сегодня воистину был день Великой Сентиментальности. — Простите и вы…

Светлана Тимофеевна погладила его по рукаву:

— Тебе и самому несладко пришлось. А всё ваши эти съёмки ненормальные. И Эрчик вечно туда же: Клим — гений, он знает, что делает. Зачем к маньяку в логово полезли?

Обычно они не вмешивались в дела их компании, значит, точно перепугались до смерти. Клим напряжённо думал: как спросить их о подслушанном поделикатнее? В смысле, чтобы оставить место для отступления: мол, а мне это всё показалось.

— Эри бледная такая, — вздохнул он. — Наверное, много переливаний крови потребовалось.

Они переглянулись. Так переглянулись, что Клим сразу понял: ненароком подслушанный разговор имел значение.

— Хорошо, что в базе оказалась необходимая группа крови…

Клим мало смыслил в группах, базах и переливаниях. Сейчас он понимал только то, что появился некий незнакомец, пожертвовавший кровь для Эрики. И это очень не нравилось её родителям. Вернее, не нравился именно незнакомец. Его личность.

— Да… — растерянно сказала Светлана Тимофеевна. — Оказалась…

И тут Клим не выдержал. Наружу лезла ещё одна тайна, толкаясь и тяжело дыша, и если он сейчас не спросит у них прямо, то все эти тёмные секреты его задушат.

— Простите, — он вытер ладонью лоб, отгоняя сомнения. — Я ненароком услышал ваш разговор. Боюсь, что неправильно понял, поэтому хочу выяснить это сейчас и сразу. На берегу…

Взгляд Светланы Тимофеевны стал блуждающим и жалким. Отец Эрики, наоборот, наливался агрессией. Той самой, которую проявляет загнанный в угол зверь. Азаров больше не мог видеть их такими. Они были ему вторыми родителями. Всю жизнь, а особенно с тех пор, как умерла мама.

— Просто скажите, Эрика…

Клим сглотнул.

— Эрика — приёмная дочь?

Это было дико. И очень жестоко. Азаров сразу даже не поверил, что он оказался способен произнести подобное. У него противно засосало под ложечкой — ситуация тупо напоминала какой-нибудь мелодраматический сериал.

— С чего ты решил? — Владимир Иванович моментально взял себя в руки. — Чушь какая…

— Я слышал, — упрямо продолжал Клим, — что человек, который сдал для неё кровь, может оказаться братом. Вы сами так сказали.

Короткий укоряющий взгляд Светланы Тимофеевны на мужа. И сразу — опять на Азарова.

— Климушка, ты ошибся, — она словно почерпнула уверенности у своей сильной половины. — Владимир Иванович просто случайно увидел донора, и тот показался ему похожим на наркомана. Конечно, мы забеспокоились.

— Но я слышал «брат»…

— Плохо подслушивать чужие разговоры, — отец Эрики насмешливо и мягко положил руку ему на плечо. — Скорее всего, я сказал «брать». Брать кровь — разве это не логично?

Клим согласился. И выдохнул с облегчением. Ещё одна вдруг всплывшая тайна казалась сейчас непосильной ношей. Наверное, он изначально хотел, чтобы они вот так просто всё объяснили. Хорошо, что спросил.

— Ты уже был у Эрчика? — поинтересовалась Светлана Тимофеевна.

— Да, я только в кафетерий выскочил — кофе хлебнуть. И тут же пулей — обратно. Сменю вас, раз я уже на свободе.

Он коротко хохотнул, но получилось не весело, а жутковато.

— Подежурю возле неё ночь. Наверняка вы за трое суток тут вымотались.

— Не стоит, — мать Эрики ласково покачала головой. — Тебе пришлось сложнее. А сейчас Эрчик идёт на поправку, ей уже намного лучше. Иди отдыхать, сегодня с ней останется Владимир Иванович. А завтра придёшь.

Конечно, несмотря на то что Эри выкарабкалась, они не оставят её, пока маньяк не будет пойман. Клим тоже так думал: девушка сейчас для психа как надкушенный сочный плод, который отняли в самый разгар пиршества. Он непременно захочет «доесть» его.

— Хорошо, — согласился Азаров. — Я пойду. Только… У меня ещё один вопрос, который вам может показаться странным.

В их глаза вернулся испуг. Клим ругал себя за то, что опять и опять причиняет боль одним из немногих на всей земле людям, которых он любит, и которые любят его. Но не мог не спросить.

— Вы помните, как мы с Эрикой однажды в детстве поссорились, и я попал в больницу? Это было летом, и нам было лет… Может, семь, может, девять? Я ещё после этого как раз увлёкся фотографией.

— Ах, это, — Светлана Тимофеевна вздохнула с явным облегчением.

Опасный для неё разговор уходил в другую сторону.

— Да, было такое. Почему вы поссорились, мне неведомо, а вот как ты попал в больницу — очень хорошо помню. Жуть! Заехал на велосипеде на окраину города и упал в глубокую яму. Кажется, забрался на какую-то стройку.

Она посмотрела него с осуждением.

— Вы, мальчишки, вечно забираетесь туда, куда не следует. И девочек тянете за собой.

Клим поспешно извинился. Мама Эрики могла бы и не напоминать ему о том, что случилось. И так было невероятно паршиво от чувства вины. Но Светлана Тимофеевна, будучи учителем на пенсии, не могла лишний раз не ввернуть воспитательный момент.

— Мне кажется, что ты сейчас имеешь в виду не только Клима, — буркнул Владимир Иванович.

— Я имею в виду ВСЕХ мальчишек, — ответила она. — Так вот, пострадал ты сильно. Рука была сломана, два ребра, а главное — так ударился, что повредил зрительный нерв. Несколько недель вообще боялись: навсегда ослепнешь. Как родители твои переживали…

Мама Эрики покачала головой. Она, кажется, совсем оправилась от его неудобного вопроса об удочерении, вырулив на привычную колею. Теперь Светлана Тимофеевна снова оказалась на позиции старшей, когда не нужно оправдываться и тщательно продумывать ответы на неудобные вопросы. Кстати, вдруг отметил Клим про себя, родители Эрики так ему и не ответили прямо.

— Слава богу, всё обошлось, — закончил за неё Владимир Иванович. — А сейчас, прости, Клим, нам нужно к дочери. Отдохнёшь и сменишь меня завтра. Знаешь, исходя из сложившихся обстоятельств, лучше, если возле Эри всегда будет дежурить мужчина. Так оно надёжнее.

Клим согласился.

— Тогда передайте Эри, что сегодня я уже не появлюсь, а вот завтра…

Они простились, и Азаров спустился по широкой больничной лестнице на первый этаж. Очевидно, пациенты и посетители пользовались лифтами, потому что он так никого и не встретил по пути. Его шаги отдавались в белом, немом, пахнущим каким-то формалином пространстве. Он думал, что, наверное, стоило «дожать» родителей Эрики, пользуясь внезапностью, но… Чёрт побери, ему никогда в жизни не приходилось видеть их такими растерянными.

А кроме того… Клим был голоден, а сейчас особенно остро почувствовал, что уже несколько дней ничего толком не ел. Он направлялся в кафетерий по запахам, которые в холле превратились из больничных в нейтральные. А затем и вовсе потянуло котлетами и свежим кофе.

Он уже открывал стеклянную дверь, изо всех сил стараясь приглушить урчание в желудке и заполнившую рот слюну, когда пикнула СМС-ка. Клим с досадой, что кто-то отвлекает от намеченного кратчайшего пути к котлетам, заглянул в телефон. Пришёл адрес от Дивы.

Клим думал, что его уже ничего не удивит, но тут он просто открыл рот и простоял, наверное, минуты две с полным дебилизмом на лице. Он забыл про котлеты, сдобренное большим куском масла воздушное пюре и ароматный свежемолотый кофе с солидной порцией горячего молока.

Это был его адрес. То место, где он сам, Клим Азаров, прописан. Коммуналка на Индустриальной.