Сколько прошло времени? Он не знал. Потом уже ему сказали: трое суток.

В следующий момент Клим внезапно обнаружил себя в какой-то пустой квадратной комнате: стол и два стула напротив друг друга. Тут не было даже окон, а неприятный свет шёл от круглого плафона на потолке. Он периодически мигал, и именно эта тревожная пульсация вывела Клима из блужданий по хаосу его подсознания во внешний мир.

Азаров ожидал, что в комнату вот-вот войдёт старший оперуполномоченный Матюшин, но появилась женщина. Средних лет, ухоженная — даже в этом неприятном свете поражало, как она хорошо накрашена, и причёска лежала профессиональными волнами, волосок к волоску. Обычно такие женщины не располагают к себе душевной теплотой, но именно в этой было что-то, заставившее Клима вдруг потянуться к ней всеми струнами души.

— Здравствуйте, Клим, — сказала женщина приятным глубоким контральто.

Певица? Зачем они прислали сюда певицу? Азаров удивился, хотя в этом жутком абсурде не стоило удивляться, наверное, уже ничему.

Женщина прошла к столу и села напротив Клима.

— Давайте знакомиться. Я — врач. Елена Михайловна.

«Хорошо, что не певица», — почему-то подумал Клим.

— Меня вы, очевидно, знаете, — сказал он.

Во рту было очень сухо, показалось, что язык распух и едва ворочался в каких-то напластованиях песка.

Она кивнула.

— Я должен сказать, что мне приятно познакомиться?

Клим повернул голову в сторону стены:

— Там, за зеркалом, наблюдается и записывается всё, о чём мы говорим? Я видел такое в фильмах.

Елена Михайловна уклончиво покачала головой.

— Конечно, лучше встретиться в менее травмирующей обстановке и при других обстоятельствах, но давайте исходить из того, что мы имеем на данный момент.

Азаров вдруг поймал себя на мысли: ему и в самом деле приятно бы было поговорить с этой женщиной. Пригласить её на свидание. Посидеть за чашечкой кофе или бокалом вина. Сделать несколько кадров в антураже летнего вечера. Она совершенно не вписывалась в эту квадратную глухую комнату с назойливым мерцанием потолка.

— Вы должны выяснить, не маньяк ли я? Ну, всякие там психические сдвиги? Я не трогал ни Татку, ни тем более Эрику! Я — нормальный!

Он выкрикнул последнюю фразу и затих. Глупо было орать на эту незнакомую приятную женщину.

— Я вам верю, — нисколько не обратив внимания на грубость, мягко произнесла она. — Расскажите мне всё с самого начала.

Её глаза казались бездонными, и Клим ухнул в них с головой. Просто потому что устал держаться на поверхности. Ему необходим был кто-то, способный принять хоть часть его невыносимой боли.

И он рассказал. Про змею, которую испугалась Татка, и про картины, и про каплю, в которой жила другая Эрика, и про велосипед. Елена Михайловна умела слушать. Бессвязный рассказ приобретал всё большую чёткость. Проговаривая, Клим уже не просто освобождал душу от непосильной тяжести, а структурировал события.

Когда закончил, то понял, что сидит, уцепившись взглядом в шершавый от времени угол стола. Клим не мог смотреть на врача, ожидая приговора.

— Так Эрика говорила, что в какое-то лето вы пропали, а потом ничего не помнили?

Почему-то Елена Михайловна первым делом спросила об этом, а вовсе не о странных видениях. По мнению Клима, если объявлять его сумасшедшим, то в первую очередь стоит схватиться за оживающие в объективе картины и призраков, купающихся на кухне.

— Да, — кивнул он.

— А вы потом не наблюдались у… специалиста?

С нажимом на последнее слово спросила Елена Михайловна.

— Насколько я знаю — нет, — пожал плечами Клим.

Он по-прежнему недоумевал.

— И ничего не спрашивали у родителей?

Клим хмыкнул.

— Тогда — конечно, нет, я же не знал, что со мной что-то случилось. А сейчас это практически невозможно. Мама умерла десять лет назад, а отец уехал с новой семьёй в другую страну. Честно говоря, мы почти не общаемся.

Они не общались не «почти», а «совсем». Клим совершенно шкурно обиделся на отца, когда тот разменял общую большую квартиру, выделив сыну маленькую комнатку в гадкой коммуналке. В новом браке у отца родилось трое детей — очень быстро, как у кроликов, один за другим, и им, естественно, нужна была жилплощадь побольше. А затем след отцовской многодетной семьи и вовсе растворился в дебрях чужой страны.

Елена Михайловна не стала уточнять, но неожиданно спросила:

— Вам знакомо такое понятие, как селективная амнезия?

— Что-то… Немного…

Это было правдой. Конечно, Азаров слышал про амнезию. А селективная явно означало выборочную. Елена Михайловна намекает, он забыл нечто важное, случившееся с ним тем летом?

— Вообще-то, — доверительно произнесла врач, — понятие в среде специалистов неоднозначное и спорное. Кто-то говорит, что это трудно диагностируемый феномен, а кто-то вообще уверен: невозможно исключить из памяти отдельные воспоминания. Если только речь не идёт о внешних или внутренних дефектах. Например, о физических повреждениях мозга. Где вы жили в детстве? Я постараюсь выяснить по месту жительства, не было ли у вас серьёзных физических травм.

— А вы? — зачем-то поинтересовался Клим. — Что вы думаете о селективной амнезии?

Странно, но разговор уводил его куда-то прочь от этой комнаты, от бледного лица Эрики, кровавых пятен на платье… Словно ничего такого ужасного никогда не было, а они с красивой, уверенной в себе, умной женщиной и в самом деле сидели за столиком летнего кафе и непринуждённо болтали о всяких интересных психологических вещах. Флиртовали — не так чтобы отчаянно и напропалую, а дозировано, с выверенной игрой и полным пониманием, куда она их ведёт.

Но казалось так, конечно, только Азарову. И он прекрасно осознавал это, просто хватался за хоть маленькую передышку для воспалённой души.

— До какого-то времени я считала, что это надуманное понятие, — покачала головой Елена Михайловна. — Но потом всё чаще и чаще сталкивалась с тем, как детские воспоминания у людей, переживших какую-то травму, возвращались, когда они становились взрослыми.

— Не трудно догадаться: вы подозреваете, что у меня в то лето случилось нечто травмирующее. И оно связано с… Эрикой…

— Она без сознания, но жива, — вдруг произнесла Елена Михайловна.

Клим уставился на неё с удивлением. Читает мысли?

— Это нетрудно, — улыбнулась женщина. — По паузе, по тому, как ваш голос дрогнул.

— И прогнозы?

— Просто успокойтесь сейчас на том, что у вашей подруги есть все шансы выжить, — ответила Елена Михайловна. — Попробуйте сосредоточиться на тех «ложных» воспоминаниях. О доме с качелями и уставшей женщиной в шезлонге.

— Как это поможет Эрике? — тоскливо спросил Клим.

— Я не уверена, что это поможет даже вам, — честно ответила Елена Михайловна. — Но попытаться стоит.

— Сейчас, наверное, вы будете меня гипнотизировать? Махать блестящим шариком перед глазами и всё такое?

— Не сегодня, — улыбнулась она. — Кроме того, массовое влияние гипноза слишком преувеличено. Он воздействует далеко не на всех. Мы просто знакомимся. Чтобы потом доверять друг другу.

— С чего начинать? — спросил Азаров.

Он уже рассказал ей всё, что мог.

— С велосипеда, — неожиданно выдала Елена Михайловна. — Погрузитесь в те детские ощущения, когда вы неслись на нём по городу. Ветер в лицо, звук звонка, камешки, разлетающиеся под колёсами. Вы уезжали далеко от дома? По асфальту или просто земле? Вспомните всё про велосипед.

— Странно, — признался Клим. — Зачем тут это?

Комната с мигающей лампой и летящие воспоминания совершенно не вязались друг с другом.

Объяснимо обследовать Клима на предмет адекватности и склонности к ассоциативному поведению, так это, кажется, называется. Интересно, Елена Михайловна — психиатр, который работает с кончеными психами в смирительных рубашках, или «киношный» психотерапевт: «Ложитесь на кушетку, вы хотите об этом поговорить, какие у вас были отношения с матерью»… Наверное, всё-таки серьёзный специалист.

— Я слышала, что у вас феноменальная фотографическая память. Это с детства? — она пропустила мимо ушей его последнюю фразу. Скорее всего, просто сделала вид, что не услышала.

Азаров покачал головой.

— Я не думал об этом. Кажется, пока мне не купили фотоаппарат, видел, как все.

Он вспомнил свой давний, получивший хоть маленькое, но признание снимок. Оскалившуюся Бимку. Наверное, это было впервые, когда мир развалился, а потом снова собрался из множества мелочей. И каждую из них Азаров чувствовал даже сейчас.

Клим сказал о Бимке Елене Михайловне.

— Это было до того, как вы потеряли велосипед или после?

— Точно — после, — ответил Клим.

И сам удивился. Потому что знал это наверняка.

— Я хочу, чтобы вы вспомнили, как потеряли велосипед. Когда, при каких обстоятельствах.

— Но какое отношение…

И тут Клим понял, что она невероятным магическим способом заговорила его кровоточащую боль. Это неожиданно ему не понравилось: боль укутывала, убаюкивала, защищала от внешнего мира. Сейчас действительность свалилась на него всеми своими безжалостно острыми гранями.

Елена Михайловна мягко перебила Клима:

— Понимаю, мои вопросы обескураживают, но я здесь для того, чтобы помочь вспомнить и вместе установить, насколько реально воспоминание о той, другой Эрике.

— Это важно? — спросил Клим.

— Очень. Очень важно. Возможно, именно тогда произошло что-то необъяснимое, травмирующее, чему вы стали свидетелем.

Клим закрыл глаза. Если важно, то он приложит неимоверные усилия, но постарается. Как бы глупо и нелепо это сейчас ни казалось.

— Дребезжание звонка, — сказал Азаров. — Он разболтался и звякал на каждой кочке. Но я не затягивал его. Мне нравилось, как он дребезжит. Таким ворчливым голосом, словно разговаривает со мной. Поэтому я ездил не по асфальту, а старался всё больше там, где его нет. Поэтому…

Клим открыл глаза от удивления, что он всё это, оказывается, и в самом деле помнит. Елена Михайловна внимательно, но мягко смотрела на него.

— Поэтому вы заезжали в районы на окраине города…

— Точно. Мне нравилось прорываться сквозь буераки, хоть я часто падал.

Засаднил старинный шрам на ноге. Горький привкус во рту, непонятная щекотка в животе.

— Что-то случилось? — спросила психиатр.

Наверное, он как-то изменился в лице. Клим поднял ладони, скованные наручниками, чтобы вытереть лоб. Казалось, это простое движение может разогнать сбившиеся в бестолковую кучу мысли.

— Резкий плач звонка, — сказал он. — И такая же резкая боль в ноге. Это было… У ворот Кош Мара. Я упал там… Мы называем так дом, в котором… все эти…

Он не хотел говорить «убийства». Потому что не собирался включать в цепь трагедий Эрику. Неожиданно Клима затрясло. Как если бы он внезапно из летнего зноя попал в ледяную Антарктиду. Азаров пытался что-то сказать, но рот не слушался — зубы сами по себе выбивали клацающую дробь, а язык словно примёрз к нёбу.

— Клим, — она перегнулась через стол и тронула его мокрое от пота плечо тёплой рукой. — Тихо. Спокойно. Всё хорошо.

— Но там… Я точно был там. Упал с велосипеда. У меня есть шрам на ноге, никогда не задумывался — откуда. Но почему? Что там произошло?

— Успокойтесь, — наверное, она нарушала какие-то важные должностные инструкции, продолжая поглаживать его по плечу, но всё равно делала это. — Вернитесь в сегодняшний день. Мы вернёмся позже. Не надо больше вспоминать. Тихо… Тихо…

Наверное, она всё-таки применяла к нему какое-то воздействие. Гипноз или что-то другое, но точно применяла. Иначе, почему Клим опять послушался эту почти незнакомую женщину?

— Я сумасшедший? — спросил он её, когда дыхание восстановилось, а зубы перестали стучать.

Конечно, им выгодно выдать его за психа.

— Маньяк?

Она покачала головой.

— Но как я могу помнить то, чего не было? Или не помнить того, что было?

— Не сегодня, — повторила она. — На сегодня с вас достаточно.

Елена Михайловна поднялась со стула и улыбнулась:

— Держитесь, Клим. До завтра.

И вышла.

Азаров не успел ничего понять, так стремительно сменилась картинка перед ним. Вот только что напротив стояла приятная Елена Михайловна, и тут же она превратилась в крепкого мужчину с хмурым лицом. Незнакомого. Он посмотрел на Клима исподлобья и буркнул:

— Можете выходить. Ваша подруга пришла в себя. Она отрицает вашу причастность к нападению. Видела, как вы упали головой на стол в тот момент, когда кто-то схватил её со спины. Только извинений не ждите. Можете даже жаловаться, но я не стану соблюдать традиционный протокол при ошибочном задержании. Потому что всё равно уверен: вы причастны к этим трагедиям.

Клим ошарашенно кивнул.

— Не нужно. Не буду жаловаться.

И подумал, что он сам подозревает себя в причастности к этим трагедиям.

— Коньяк, который я пил, проверьте. После первого глотка вырубился.

Он бросил это словно в отместку. Наверняка они уже проверили. Но ему не скажут. Они вообще ничего ему не говорят, только допытываются, подозревают и обвиняют.

Впрочем, хрен с ними со всеми. Главное: Эрика пришла в сознание! Она жива и даже дала показания! Клим тоже почувствовал себя живым.

Когда его, промурыжив ещё пару часов в допросной, выпустили, Клим вышел на крыльцо управления и несколько растерялся. Он был так же, как его взяли, в одном кроссовке, без денег и телефона. Ему предложили позвонить кому-нибудь с офисной старинной вертушки, но наизусть Азаров помнил только номер Эрики, а она лежала сейчас в реанимации и, понятно, что приехать за ним не могла.

Это был странный мир, в котором Клим не мог положиться на Эрику.

Единственная идея — идти пешком — казалась из рук вот паршивой. Ко всему прочему Азаров только сейчас понял, что носок порван, и порезанная ступня ощутимо ноет. Проклятое дежа вю: он стоял на той же самой ступеньке, как месяц назад, только сейчас было ещё светло, асфальт не бликовал неоном после дождя, а у входа его не ждала Эрика с ветровкой и камерой.

Мимо проскочили три человека, деловито о чём-то переговариваясь. Один из них померещился Климу знакомым, и когда тот, вдруг приостановившись, оглянулся на Азарова, он оказался старшим оперуполномоченным Матюшиным.

— Саныч, подожди, я догоню, — бросил он одному из своих спутников и вернулся на несколько ступенек вверх.

Оказался рядом с Климом.

— Привет, — сказал он ему, как старому знакомому. — Выпустили?

Клим не пребывал в восторге от этой встречи. Он ничего хорошего не ждал от старшего оперуполномоченного.

— Выпустили, — мрачно подтвердил он. — Такой мужик… Похожий на медведя.

— Это следак по твоему делу, — кивнул Валерий.

Почему-то он перешёл на «ты», словно теперь Клим, очистившись страданием и личным участием в трагедии, оказался в категории его близких.

— Ларионов, — зачем-то добавил Матюшин. — Деловой мужик, он нормально разберётся.

— Угу, — буркнул Клим, уставившись на свой порванный носок.

Он ощущал, какой тот грязный, заскорузлая кровь, свернувшись, царапала заживающую рану.

— Ты точно ничего не слышал подозрительного в тот вечер?

Они спрашивали уже это сотню тысяч раз.

— Ни в тот, ни в другой, — ответил Азаров. — Точно. Хотя…

Он подумал, что так и не вспомнил, закрыл окно в студии или нет, и сказал об этом Валерию.

— Тот, кто напал на девушек, входил не в окно, — покачал головой опер. — А в дверь. И не один раз. Так что не вини себя. Закрыл окно или нет — не имеет значения.

— А что имеет?

— Какая-то мелочь, которую ты не заметил. Или много мелочей. А ещё причина, по которой вы с подругой распивали пиво в подозрительном доме, где недавно произошло преступление.

Матюшин сейчас казался вполне славным малым, но Клим не мог забыть ни первый раз, когда у него на запястьях сомкнулись наручники, ни второй. И вывернутое плечо, и порезанная ступня ещё болели.

— Я всё рассказал, — упрямо повторил он. — И закон не запрещает — ни распитие пива, ни нахождение в подозрительных домах. Это личное дело каждого, если не противоречит уголовному кодексу.

Пусть мент шагает себе дальше. Это не официальный допрос, и нечего тут беседы разводить.

Очень хотелось в душ. Снять с себя провонявшие немытым телом тряпки и комом засунуть в стиралку. А добираться, судя по всему, придётся долго, трудно и пешком.

— Вы уже знаете, кто это делал? — Клим пошёл «ва-банк».

Теперь опер должен от него отвязаться. Конечно, они не знают. Как не знали ни год назад, ни месяц. Иначе такое бы не случилось с Эрикой.

— Догадываемся, — вдруг произнёс Матюшин. — И скоро будем знать точно.

От неожиданности Клим пошатнулся, на автомате схватился за плечо опера. Тут же одёрнул руку, но тот заметил его слабость. Перевёл взгляд на ногу в одном кроссовке и догадался:

— Тебе не на что вызвать такси? Погоди.

Невзирая на протесты Клима, он позвонил в службу, а потом вытащил из кармана и сунул ему в руку пятисотрублёвую купюру.

— Езжай домой. Только не в тот самый Кош Мар. К себе езжай.

— Я так и думал сделать, — проворчал Клим.

Доброжелательный опер пугал его больше, чем надевающий наручники. Хотя Азаров должен был быть ему благодарен. Нет, не за пятьсот рублей на такси. Если бы Матюшин не установил неофициальную слежку за Кош Маром, Эрика бы сейчас точно была мертва. Маньяка не поймали, но спугнули, не дав завершить начатое.