Азаров пересматривал фотографии, сделанные накануне, но всё время возвращался к трём последним кадрам: Дива, застывший в торжественной звёздной печали на сцене. Из головы всё никак не уходила песня.

Даже принялся напевать тихонько, но потом сконфузился. Вообще-то Клим любил мурлыкать что-то себе под нос, только когда его никто не слышит. Но здесь, в Кош Маре, хоть он и был совершенно один, почему-то замолчал. То самое чувство, которое ему так нравилось в доме — он один и в то же время с кем-то ещё, — заставило заткнуться. Клим почувствовал, как холодок пробежал по ногам. Он купил большие клетчатые тапки на толстой подошве, специальные — «кошмарные», чтобы ходить по всё ещё неухоженному дому. В кроссовках неуютно, а босиком — опасно, щербатые половицы таили в себе целый рой заноз. Холодок Азаров почувствовал даже сквозь плотную подошву.

Но в сквозняке не было ничего необычного, того, что Клим ощутил той ночью, когда с Эрикой случился сонный паралич. Просто где-то внизу открылось окно. К вечеру сейчас становилось прохладно, раз в кои веки синоптики не ошиблись: на город надвигались холодные ливни.

Клим накинул тёплый свитер, который накануне предусмотрительно захватил из своей коммуналки, и спустился вниз. Неприятная прохлада шла из комнаты, которую он собирался переоборудовать под студию, но после того, как обнаружил в ней мёртвую Татку, почти не заходил. Несмотря на то, что вначале был охвачен творческим предвкушением и мистическим любопытством, со временем растерял запал. Сейчас не казалось, что его камера сможет увидеть там нечто пусть жуткое, но атмосферное. Она, эта комната, выдохлась, стала просто печальной, как увядшие цветы на могиле. Напоминающая о трагедии, но уже без цвета и запаха.

Климу не очень хотелось прямо сейчас заходить в будущую студию, но окно нужно было закрыть. Даже не из-за холода. Слишком много в последнее время развелось желающих залезть в Кош Мар с разными целями. Он снял крючок, который держал дверь, чтобы та не распахнулась, и шагнул за порог.

Окно и в самом деле отворилось, ставни ныли в разболтавшихся пазах скрипучим диссонансом, на полу в полосе тусклого света от уличных фонарей бродили тени от ветвей деревьев. Клим поёжился — то ли от холода, то ли от запустения. В этой комнате изначально не находилось никаких рисунков, она была пуста и молчалива. Точно как замысливший недоброе человек, про которого говорят «в тихом омуте».

Азаров прошёл к распахнувшемуся окну. И прежде чем закрыть на шпингалет ставни, погружая комнату во мрак, краем глаза заметил нечто необычное. В тёмном углу.

Едва колыхалась ажурная вязь, облегая человека без ног. Голову очерчивала спадающая мягким покрывалом ткань. От очередного ветерка, дунувшего из так и не закрытого окна, взметнулись рукава, призывая Азарова подойти ближе, и он непроизвольно попятился, больно впечатавшись поясницей в острый угол подоконника.

Но в следующий момент, приглядевшись, он выдохнул с секундным облегчением: это всего-навсего какая-то одежда. Кажется, платье…

Облегчение опять сменилось тревогой: откуда тут платье? Может, кто-то из клининга подобрал и повесил на плечики, оставив на крюке или гвозде в стене? Была ли тут какая-то одежда, когда Клим пытался привести комнату в относительно студийный вид для съёмок? Он не помнил. Азаров вытаскивал тогда отсюда кучу изъеденной временем мебели. Вернее, то, что от неё осталось. Перекошенные этажерки с горшками окаменевшей земли, рассохшееся старинное трюмо с треснувшим зеркалом, стулья с обломанными ножками. Более-менее целым оказался один, тот, к которому маньяк потом привязал Татку. И даже этот стул куда-то исчез.

В общем, Клим ничего не помнил о тряпках, которые могли остаться в комнате. Он шагнул к зовущему пустыми рукавами силуэту безногого призрака. Это и в самом деле было платье, белое, кружевное, очень похожее на свадебное. Накинутый на крючок плечиков кусок прозрачного тюля, обшитого по краям атласной лентой, уже не оставлял сомнений — это подвенечный наряд с полагающейся случаю фатой.

Фотографическая память возопила из глубин души: не было тут свадебного платья! Не было!

Кто-то смыл картины со стен и оставил в пустой комнате ритуальный наряд.

И кто может, не привлекая внимания, заходить в дом, когда ему вздумается?

Конечно, таинственный хозяин Кош Мара. Может, это один из двух сыновей Васильевых, а может, загадочная красавица Кубик. Следы выросших мальчишек терялись где-то в неведомых далях, а девочка… Хотя сейчас она уже женщина… Так вот, эта Кубик, судя по словам Олега Прянишникова, как раз и обитала где-то совсем рядом.

И, кроме того, не укладывалось в голове, зачем мужику заморочиваться свадебным платьем. А женщина…

Чёрт, это всё волновало Клима. Мурашки, пробежавшие по телу, были приятными, возбуждающими. Таинственная незнакомка в душе, рисунки, которые то появляются, то исчезают, а теперь — явный намёк.

Клим тоже был художником в обширном смысле этого слова. И Кубик наверняка знает, что это его взволнует. Выкладывает, как мальчик из сказки, хлебные крошки, чтобы заманить… Куда?

Как бы то ни было Азаров первым поймает её. Поставит капкан. В голову бросился древний охотничий инстинкт. Клим, повинуясь внутреннему порыву, взял в горсть кружево, прижался к нему лицом.

Платье пахло новой материей и свежестью.

— Азаров!

Клим вздрогнул от внезапного крика, бьющего в уши.

— Азаров!

Голос казался знакомым. Спасительный голос, за который всегда можно было ухватиться, чтобы выбраться из любой передряги. Даже из самой инфернальной.

На пороге стояла Эри с огромным, красноречиво звякающим пакетом в руках. Она виновато улыбалась.

— Азаров, я пришла мириться. И у меня для тебя важная новость. Но сначала — мириться.

Подняла пакет повыше, чтобы у Клима уже не оставалось сомнений — в пакете звенели бутылки с пивом. Это была очень серьёзная заявка на примирение — Эри терпеть не могла запах пива, а сейчас она сама принесла его.

Клим обрадовался. Вернее, он не показал этого, но невидимые бабочки в его животе взмыли к поджелудочной, вызвав одновременно приятную щекотку и томное головокружение.

— Угу, — буркнул он, давя бабочек всей силой воли. — Проходи.

Эрика покосилась на аляпистые стены. Со смазанными рисунками они выглядели галактикой, сошедшей с ума и завихрившейся в немыслимый цветовой спектр.

— Здесь прошёл локальный тайфун? Мировой океан прорвался циклоном в отдельно взятом доме? Или ты решил поиграть с огромным водяным пистолетом? Пытался генеральную уборку сделать?

Клим пожал плечами.

— Честно говоря, я не знаю, как это объяснить. Загадка. Но я к этому никакого отношения не имею.

Ему очень хотелось рассказать про платье в пустой комнате, но он удержался. Не стоило её раздражать, хрупкий мир только восстанавливался после ссоры. На мгновение промелькнула мысль: закрыл ли он всё-таки окно? Но тут же исчезла.

Эрика, позвякивая бутылками, прошла на кухню. Смела в валявшийся тут же мусорный пакет бумажки и раздёрганные упаковки со стола и только потом принялась выставлять на него пивные бутылки.

— Холодное, — сказала она. — Я знаю, ты иногда любишь.

Конечно, Эри знала всё, что Клим любил и ненавидел.

— Помнишь, — спросил он, — у меня в детстве был велосипед?

Она обернулась:

— Азаров, у всех в детстве были велосипеды. А у тебя уж столько… Ты постоянно их терял или оставлял, а потом забывал где.

— Я его подписал, — упрямо сказал Клим. — Он был единственный, который я подписал. Под рамой. Клим А.

— Тем не менее его ты тоже потерял, — констатировала Эри. — Бери!

Под брелком-открывашкой зашипело.

— А знаешь, — сказал Клим, чокаясь с Эри бутылкой только что открытого пива. — Кажется, мы впервые в жизни так серьёзно поссорились.

Она покачала головой.

— Нет, не впервые. Во второй раз.

— Да? — очень удивился Клим. — А когда это — в первый?

— Неужели ты не помнишь? То лето… Ты пропал ещё на несколько недель, я думала, что не хочешь со мной разговаривать, а когда, не выдержав, спросила у твоей мамы, она сказала, что ты в больнице.

— Когда? — Клим так удивился, что чуть не поперхнулся щекочущей пивной пеной. — Когда это я лежал в больнице? Почему?

— Не знаю почему, — пожала плечами Эри. — Я не успела навестить. Только собралась, а тебя уже выписали. Мы встретились как ни в чём не бывало. Ты не вспоминал потом никогда ни нашу ссору, ни свою болезнь. Ни разу даже не заикнулся об этом. А я никогда не спрашивала, думала, просто не хочешь вспоминать. Наверное, лучшее — делать вид, что ничего не произошло. Нам было лет… Лет семь-восемь.

Клим глотнул из бутылки и задумался. Он и в самом деле не помнил, что когда-либо в детстве лежал в больнице. И что всерьёз ссорился с Эрикой — тоже не помнил. Как такое может быть?

— Лучше тебе спросить у своего отца, — покачала головой Эрика. — Он наверняка помнит. Разве можно забыть, когда твой ребёнок был серьёзно болен? Так, что пролежал месяц или даже больше в больнице.

Клим прикинул, жил ли ещё отец с ними в то время. Кажется, родители как раз разводились, когда ему было лет девять.

Он улыбнулся:

— Обязательно спрошу, если смогу выловить.

— А вообще странно, — сказала Эрика, отставляя бутылку.

Подруга казалась непривычно задумчивой. Вернее, непривычно грустной.

— Как ты можешь не помнить? Я тебя очень обидела тогда. Даже сейчас мне стыдно, а вовсе не кажется детскими обидками…

Клим решил пока не говорить ей о своих открытиях. Если Эри увидела в прозрачной девушке на снимке просто пятно, то всё остальное она непременно объявит его разыгравшейся фантазией. А уж историю про чашку, цветок и то, что выросло на его глазах из цветка…

— Но я помню… — вместо этого сказал он. — Знаешь, сейчас мне кажется, что мы играли в то лето здесь, во дворе этого дома. Прятались под лестницей, и ты… Ты рисовала картины на стене. А я называл тебя «другая Эрика». Ты ещё обижалась, и говорила, что никакая не другая, и не Эрика, а… Я не помню, как именно ты просила себя называть.

Это было правдой. Рисунки, которые изменила его камера и в самом деле вызывали в нём какие-то воспоминания. «Ложные»? Эри покачала головой.

— Клим, я никогда не играла с тобой в этом доме. Никогда.

— Странно, — сказал Клим.

Он посмотрел на пустые бутылки из-под пива, заставившие небольшой кухонный столик. Не хотелось прекращать ни этот прекрасный примирительный вечер, ни беседу, которая становилась всё более волнующей.

— Подожди, — Азаров привстал. — У меня тут где-то оставался прекрасный коньяк.

Оказывается, чисто на автомате, он утром забрал с собой Хенесси, который принёс ему в тот роковой день Херувим. И куда-то поставил… Куда?

— Мы снимаем завтра зомби-апокалипсис, — подняла в отрицающем жесте руки Эрика. — Я уже позвонила Наташке и Славке. Они будут тут часам к одиннадцати утра. Нам нужно работать, Клим. Коньяк, наверное, будет лишним.

— Нет, нет, — Клим отчаянно замотал головой. — Нельзя понижать градус — это плохо, а коньяк — всегда хорошо. Особенно такой прекрасный, Эри.

Он потянулся к навесному шкафчику, на котором смазанным пятном едва угадывались контуры собаки, ловящей свой собственный хвост. Или… Змея, пожирающего самого себя? Клим проклинал себя за то, что не успел заснять все рисунки. Нужно было сделать сразу и во что бы то ни стало, сколько бы времени это ни заняло.

Но кто мог предугадать такой поворот событий? Лет пятнадцать всё тут стояло нетронутым, а с появлением Клима стало стремительно и неудержимо меняться. Если бы он знал, что случится в следующий момент! На что ему стоит прямо сейчас обратить внимания?

— Вот он! — довольно сказал Клим, извлекая из шкафчика початый Хенесси.

Он преступно разлил коньяк по одноразовым стаканчикам, которых закупил целые «башни», ещё в самые первые дни знакомства с Кош Маром.

— Давай за наше примирение вот это — самое дорогое и качественное! — немного смущаясь от торжественности, произнёс Клим.

Но он и в самом деле считал, что ценность их дружбы с Эрикой не подходит для пива. Она вообще была бесценна, но если как-то нужно было выразить её крепость и значение для него, коньяк подходил в самый раз.

— И пусть они все идут лесом!

Клим не стал смаковать, а глотнул всё сразу. Ситуация требовала вот так — залпом.

— Кстати, я хотела сказать про «них», — Эрика внимательно посмотрела на него. — Я узнала буквально только что, и это, кажется, какая-то странная подстава. Ты не поверишь. Съёмку зомби-апокалипсиса заказал тот же самый человек, который является хозяином этого самого дома. И это…

* * *

Капала вода. Кто-то лил на Клима воду — тонкой струйкой, сверху, каждая капля, попадавшая на кожу, отзывалась закладывающим уши громом. Азаров, не открывая глаз, высунул кончик языка, потрогал очередную каплю. Это не вода. Коньяк. Откуда здесь коньяк? И даже если бы это была вода — откуда? И где это — здесь?

Он открыл один глаз, затем второй. Частая история в Кош Маре — Клим заснул сидя, прямо головой на столе. В руке, прикрывавшей висок, он слабо сжимал бумажный стаканчик, тот накренился и выдавал тонкую коньячную струйку. Она-то и текла по лицу.

А потом мир перевернулся, он резко оказался на полу — ударился о доски больно и беспощадно. Кто-то громко закричал, и Клим почувствовал, как невыносимо ломит руки, заведённые на спину, и что-то холодное стискивает запястья. Он словно вынырнул из одного душного тягучего сна в другой — кошмарный, пронзительный, с болью реальной.

Его зовут Клим Азаров, он фотограф. Кто-то бросил его на пол и сковал руки наручниками. Прочие воспоминания хлынули в него потоком, но никак не объяснили, что сейчас происходит.

Он попытался поднять голову от пола и увидел Татку. В том самом платье, окровавленном, порезанном, с руками, стянутыми грубой бечёвкой. Она появилась в этом его сне, который был настолько болезненным, что превращался в реальность. Рука беспомощно свешивалась с носилок, мелкие и частые цветочки «прованса» расплывались в красных кляксах, рукав разодран, и бинт, перетянувший запястье до самого локтя, мокнул кровавым пятном.

До этого… Эрика пришла мириться, они пили пиво, потом Клим достал коньяк. Не много, всего-то пива бутылки по две, а коньяк только успел глотнуть, и сразу… Клим спит? Почему он видит Татку?

Не сон… И не Татка.

— Эри…

Кто-то опять закричал и ударил его по затылку, чтобы он опустил голову. Яркие точки заплясали перед глазами. И тьма хлынула внутрь Клима Азарова. Его зачем-то тут же и так же резко и больно дёрнули за шиворот, он смог встать на колени, заваливаясь на один бок, попытался рвануться к носилкам…

Откуда тут появились все эти люди, оттеснив его от Эрики? Они мелькали то застиранно-синими пижамами скорой помощи, то расхристанными рубашками и футболками навыпуск, сверкали вспышки, падали со звоном пустые пивные бутылки с ненадёжного хилого столика, не выдержавшего атаки такой толпы. Потом всё заслонилось надоевшим до зубовного скрежета лицом следователя Валерия Матюшина, а Клим пытался из-за этого пряника рассмотреть, как несут Эрику, и что-то изнутри поглаживало как маленького ребёнка, успокаивало: «Не в чёрном мешке, ведь чёрного мешка нет?».

Кто-то дёргал его и, кажется, о чём-то спрашивал, и Клим пытался отвечать, но, наверное, у него ничего не получилось, потому что сквозь тяжёлую вязкую вату в смявшиеся мысли проникло: «Похоже, он в состоянии спутанного сознания. Возможно, расстройство психики из-за шока».

— Не притворяется? — долетевший вопрос казался знакомым, этот голос Клим уже когда-то слышал.

— Пусть определит специалист…

И Клима опять накрыло неровной пеленой. Она, заполняя его изнутри, рвалась сама и рвала в нём что-то самое нежное, скрытое в глубине, тщательно оберегаемое. Обрывки распадались на волокна, скручивались в узлы, переплетались — Клим становился материей и входил клочьями в расходящиеся вокруг него волны. Он видел сейчас то, что существует помимо человеческого зрения. Материя обнимала, принимала в себя. На грани судорожно билась мысль: видят ли остальные люди то, что видит Клим? Всегда, когда пространство расступалось перед видоискателем. И Эрика… Они видели всё время одинаково или перед ней было что-то другое?

Нужно сосредоточиться. Нужно попробовать сосредоточиться.

Было… Разверзшееся чрево ада, вот что это было, она схватилась за его запястье маленькой ручкой, впилась так отчаянно, и след от её пальцев долго не проходил. Клим захотел посмотреть, остался ли он сейчас, этот след, но руки, закованные во что-то холодное и неловкое, не позволили увидеть.

Она кричала, персиковое платьице облепило всю её маленькую фигурку, горячий ветер невыносимо жёг лицо, и Клим не хотел, но зажмурился от этого жара, а ещё от дикой, тошнотворной вони. И когда он отпустил её взгляд, всё и случилось. Боль в запястье исчезла. Вместе с девочкой. Он открыл глаза и увидел равнодушный белый потолок, и пахло не выворачивающим желудок нечеловеческим смрадом, а какими-то лекарствами. И всё произошло не сейчас, в какой-то совершенно иной жизни. Но это была… другая Эрика?

Иногда в темной мешанине волокон, обрывков материи и щупалец проступали смутные контуры лиц.

Клима вели куда-то, грубо схватив с двух сторон, а его качало и всё плыло перед глазами: стол, кухня, жалкий ночник, который он повесил у входа. Что-то хрустнуло под ногой, впилось в ступню, и эта тупая боль на мгновение вырвала Клима из сплетения волокон и узлов в реальность. Наверное, осколок от разбитых бутылок из-под пива, которым они с Эрикой праздновали примирение. На секунду Клим почувствовал, что одна нога у него в кроссовке, а другая — только в носке. Там, где впился осколок, носок тут же стал тёплым и влажным.