Сараев во дворе стояло два с половиной. Половиной — с натяжкой — считался деревянный остов обгоревшей постройки. Наверное, это и был тот самый сарай, в котором Николай Васильев когда-то устроил печально известную лабораторию. Постройка примыкала к закопчённой стене дома. Удивительно, что пожар сумели остановить на такой странной стадии — сарай выгорел, а сам дом практически не пострадал. Если не считать нарушенную эстетику фасада.

Ещё две хозяйственные времянки находились чуть дальше, поэтому остались хоть и изрядно потрёпанными жизненными невзгодами, но относительно целыми. И даже крепкими.

Это Клим понял, когда принялся сбивать большой амбарный замок на одной из них. Первая поддалась сразу, с жалобным скрипом растворила дверь в своё нутро, оказавшееся совершенно пустым и покинутым. В щели проломленной крыши попадали солнечные лучи, и Клим с некоторым разочарованием понял, что эти стены не касалась рука художника. Или кто-то уже побывал здесь — слишком легко поддалась дверь, словно её открывали совсем недавно.

Второй сарай оказался чем-то вроде кряжистого, вросшего обеими ногами в землю, хмурого мужичка. Который костьми ляжет, а своего не уступит. Замок на нём выглядел внушительно и основательно, и Клим попробовал выбить саму дверь, но она вообще не поддавалась. То, что казалось ему всё это время ветхими хижинами поросят — чуть дунуть и посыплется — на деле стояло неприступным бастионом.

Он провозился часа два, пока не удалось вырубить кусок доски с накрепко впившимся в неё замком. Только тогда дверь под его очередным натиском застонала, затрещала и разом осыпалась вокруг замка щепками, всё ещё держась оставшимся монолитом у косяка. Дырка получилась не так чтобы гигантская, но Азаров смог протиснуться в неё.

Пока глаза привыкали к темноте, он старался не двигаться. Ощущение многоголосого, хаотичного шума упало на Клима сразу. Того самого, который он просто ненавидел. Чувствовал уйму предметов вокруг себя — мелких и побольше, небрежно сваленных и разложенных в непостижимом порядке.

Клим немного постоял, борясь с приступами тошноты и головокружения, которые он всегда испытывал, когда попадал в «бескадровое» пространство. Потом постепенно стал различать окружающие предметы.

Это был хозяйственный сарай, куда вперемешку сваливали утварь, которую не с руки держать в самом доме, и всяческий вообще ненужный хлам. Конечно. Чего Клим ожидал ещё увидеть?

Невысокие штабеля старых щербатых досок, хранившихся «на всякий случай», гвозди в фанерном ящике, молотки, пилы. На нитке, протянутой от стены к стене, исходили на пыль пучки каких-то растений — пушистые когда-то вершки давно засохли и осыпались, только тонкие мумифицированные стебли качались от каждого движения Клима.

И всё нутро сарая казалось засушенным, давним, потерявшим значение. То, что составляло жизнь — ароматы, цвет и ощущения, — уже давно выветрилось из этого тесного короба, и Клим вдруг явно почувствовал СВОЙ запах. Это сложно объяснять, что такое запах живого человека в неживом пространстве, но пахло именно Азаровым — выгоревшими на солнце волосами; каплями пота, пропитавшими футболку; почти выдохшимся на коже одеколоном, которым он закончил утреннее бритьё.

И ему показалось: именно на этот его запах, что-то, прислонённое к стене в дальнем углу, откликнулось. Словно узнало Азарова, когда сквозняк из выломанной дыры ворвался в нетронутое царство ненужных вещей.

Звякнуло. Очень слабо, но знакомо. Призывно.

Клим, осторожно переступая через ящики и коробки и одновременно пытаясь не задеть пыльные трупики иссохших растений, пробрался к дальней стене на этот зов.

Он всё так же аккуратно и брезгливо отодвинул незакрытую коробку с посудой — сверху лежали несколько тарелок с отбитыми краями или глубокими трещинами — и протянул ладони к позвавшему его предмету.

Велосипед. Клим наклонился ближе, провёл пальцами по раме, и металл — равнодушный, одинаковый, безразличный — вдруг отозвался чем-то знакомым под его рукой. Это была игра разыгравшегося воображения, потому что ладони могут помнить близкое и тёплое, но как — холодную сталь обыкновенной рамы велосипеда? Которых в мире стопятсот миллионов?

Но Клим вспомнил кое-что ещё. Он наклонился и под рамой нащупал пальцем царапину. Их в мире было гораздо больше, чем стопятьсот миллионов, но конкретно вот эта могла быть только его. И он её почувствовал.

Азаров вытащил велосипед из сарая, потому что хотел точно удостовериться, без всяких сомнений — под ярким солнцем. Он перевернул велик, поставил на руль и сидушку. Слетевшая когда-то давным-давно цепь жалобно лязгнула, и Клим непроизвольно погладил ржавеющий велосипед, как если бы пришёл навестить своего старого боевого коня в стойле для лошадей на пенсии.

— Веник, — сказал Клим ласково и тут же понял, что он и в самом деле называл свой велосипед Веником.

Впервые услышал слово «велик» ещё очень маленьким, запомнил как «веник», называл так все велосипеды. Даже когда подрос, и у него появился свой «конь», не нарушая традицию, дал и ему это гордое имя.

Звякнул велосипедный звонок. Наверное, Клим случайно задел ногой руль, но ему и в самом деле показалось, что Веник теперь, когда Азаров его узнал, здоровается. Жалобно так. Обвиняюще: мол, ты оставил меня, предал, и посмотри, что со мной случилось.

И царапина, обнажившаяся под перевёрнутой сейчас рамой, обоснованно подтверждала претензии и обиды:

«Клим А».

Его рукой. Лет пятнадцать-двадцать назад.

Клим оторопело смотрел на своего старинного друга, канувшего в неизвестность много лет назад. Что он делает в этом сарае — предположительно со старыми вещами пропавших Васильевых? Ладно, всякие движущиеся пятна, ночные голоса и девочки, машущие из капли, — игра воображения, сон, видимость. Но велосипед…

Он был. Прямо перед озадаченным Климом ветер перебирал спицы на спущенных колёсах, с которых местами свешивались клочья древней паутины. Коричневое, с серыми вставками седло, протёртое там, где переходило в узость. И тронутая ржавчиной оранжевая рама с явными буквами, которые не скрыло время:

Клим А.

Нет, если бы Клима звали Сергей или Саша, он бы мог ещё сомневаться, но за всю свою жизнь Азаров никогда и нигде не встречал ни одного Клима. Кроме учебника. «Жизнь Клима Самгина», так назывался роман Горького. Не из основной программы, это была рекомендация для факультатива. Он из солидарности с тёзкой начал его читать, но быстро забросил: показалось скучным. Однако запомнил на всю жизнь.

Но даже этот Самгин из книги не написал бы так на своём велосипеде: «Клим А». Не имел права. Потому что Клим Азаров — единственный и неповторимый. Он знал это всю свою жизнь.

И тут Клима словно толкнуло сразу порывом ветра, солнечным зайчиком, отскочившим от спиц и очередным дребезгом звонка. Он обернулся на выломанный проём, зиявший чёрной пастью с пеньками зубов-досок. Яркое пятнышко от тонкой стали метнулось в него, маня Азарова за собой. И Клим повиновался.

Самое удивительное: он знал, что искать. Подсвечивая мобильником, Азаров вернулся по импровизированной «дорожке» среди сваленных вещей, которую сам же и проложил, когда вытаскивал Веник из сарая. Не оглядывался, но почему-то был уверен, что солнечный зайчик, посланный велосипедом, одобрительно следует за ним.

Рисунок, который теперь не скрывался за Веником, Клим увидел сразу. В сарайном сумраке сложно было разглядеть детали, поэтому сначала ему показалось, что это изображение сродни какому-то египетскому «орнаменту». Там, где человечки идут один за другим, подняв одну руку ладонью вверх, а другую — опустив ладонью вниз. И обе кисти вывернуты горизонтально. Только здесь фигурки было всего две, и они стояли лицом друг к другу. Но так же вывернув ладони.

Клим помчался за камерой, уже не сильно церемонясь с тем, что попадалось ему под ноги. Мчался так, словно боялся, что и это хрупкое изображение какая-то неведомая сила сметёт с деревянной, высохшей и потемневшей от времени стены. Впрочем, он и в самом деле боялся.

Совсем запыхался, даже закололо в боку, но Клим, вернувшись, перевёл дух, только когда увидел, что изображение на месте.

Вспыхнула вспышка.

И ещё раз.

И ещё.

Клим старался сделать как можно больше снимков со всех ракурсов, с разного расстояния, чтобы уже не проколоться так, как с исчезнувшей картиной на холодильнике. Если у истории есть продолжение, он просто обязан его не упустить.

Только закончив работу, перевёл дух. Он отнёс Веник обратно в сарай, старательно прикрыл им рисунок. А потом потратил, наверное, час, заделывая выломанную им же дыру в двери. Доски, ещё вполне приличные гвозди и молоток он нашёл всё в том же сарае.

«Не торопись», — уговаривал Азаров сам себя.

Потому что он слишком торопился ранее, от этой спешки запутывался и всё портил. Вероятно, это последний оставшийся в Кош Маре рисунок, который поможет разгадать тайну дома.

Наверное, со стороны Азаров, идущий к дому, смотрелся довольно странно. Клим словно одной рассудительной ногой приструнивал вторую, неудержимо забегающую вперёд.

Пока он добрался до ноутбука, казалось, две его ноги окончательно рассорились одна с другой. Но в этот раз Клим всё сделал как надо — не торопясь. Он увидел на столе полную чашку остывшего кофе и даже собирался выпить его, но вовремя обнаружил, что тёмно-коричневая жидкость уже покрылась сверху разноцветной плёнкой.

Сел перед ноутбуком. Скачал с камеры кадры, это не заняло много времени, гораздо меньше, чем обычно. Перед просмотром поймал себя на мысли, что хочет перекреститься. Но не стал. Просто нажал на мышку.

Увеличенные на мониторе небольшие фигурки, смотрящие друг на друга, и в самом деле казались совершенно одинаковыми фрагментами орнамента. Или словно одна из них смотрела в зеркало, а вторая была просто её отражением.

Но нет. Не зеркальное отражение. Две девочки, похожие одна на другую, как две капли воды. Близняшки. Невозможно похожие, но в то же время неуловимо разные. В рисунках читалась разница характеров. Одна девочка выглядела сосредоточенной, сразу было понятно: такой палец в рот не клади. Вторая же закатывала тихие, печальные глаза к небу. Более хрупкая, нежная, уязвимая, чем её копия.

И обе очень похожие на Эрику в детстве. Почему-то Клим этому даже не удивился. Скорее всего, он теперь во всём видит Эри, особенно после происшествия с каплей, которая вывела его монитор словно в другой мир. Параллельную Вселенную. Где Эрика — другая Эрика — жила в этом доме: с качелями, уставшей женщиной в лёгком шезлонге и с фруктовыми пирожными. А в сарае этого параллельного дома ждал его пропавший много лет назад велосипед.

Веник ему родители подарили на день рождения. С наставлениями и оговорками: если ещё раз потеряешь, то больше не будет тебе велосипедов. Он был чемпионом по потере велосипедов. Наверное, даже не районного, а областного уровня. А, может, и федерального.

Клим дал торжественное обещание больше не терять. Сколько лет ему тогда исполнилось? Наверное, не больше десяти, точно Азаров не помнил.

Родители тогда собирались разводиться. Он не мог знать об этом наверняка — ему никто не сообщал ничего подобного, но Клим чувствовал: что-то происходит. В частности, этот велосипед на день рождения. Он потерял предыдущий совсем недавно, и никак не должен был получить новый так скоро. Его любили, но не баловали. Виноват — отвечай за свои поступки.

«На следующий заработаешь сам», — так отец сказал, кажется, когда Клим излагал свою версию произошедшего. На самом интересном моменте: в историю уже вступали инопланетяне, специализирующиеся на похищении «Веников». Не то, чтобы он прямо обвинял неизвестных существ, затеявших многоходовую операцию по изъятию его велосипеда, но мастерски намекал на возможный инопланетный след в этом деле.

Но папа тогда не оценил красоту и логику повествования и даже не дослушал до самой яркой части — с драками, приёмами кунг-фу и всеми прочими боевыми прелестями.

«Захочешь кататься, заработаешь сам».

А потом вдруг взял и подарил на день рождения, буквально через месяц. Словно забыл о тех своих словах. Он вообще тогда о многом забывал. Как о плохом, так и о хорошем. Постоянно нарушал свои обещания, и смотрел на сына, словно всё время был перед ним виноват.

Отец стал совершенно чужим человеком, и Климу хотелось уже вернуть даже подзатыльники, которые изредка прилетали ему от родного, привычного, строгого папы. Однажды он случайно подслушал, как родители ссорились в соседней комнате, когда думали, что мальчик уже заснул.

— Я буду заботиться о вас… — сказал по своей новой привычке виновато отец. — Но он совсем маленький, не могу бросить. Можно же заботиться и там, и там. Это нормально…

Клим сжался на кровати, потому что в том голосе, вопреки словам, явно слышалось — отец сам не считает так.

— Больше всего меня бесит банальность, — ответила мама. — Ты словно затащил нас в вязкое болото банальности… Я знаю, мы утопим друг друга, если не разойдёмся.

Клим представил себе покосившейся короб бани, в которую однажды ходил с папой, когда они гостили у старинного друга отца в деревне. Баня погружалась в топь чёрного страшного болота с чавкающим звуком, а в окне метались силуэты родителей, запертых и уходящих на дно вместе с ней.

Он не выдержал и заплакал, и папа с мамой тут же прибежали в его комнату. Утешали и говорили, что ему приснился кошмар, гладили в четыре руки по спине и макушке, пока он не заснул.

А потом подарили «Веник», словно подкупали его перед неминуемым семейным крахом, и этот велосипед тоже очень скоро пропал. И Клим не заметил, как они перестали ссориться, и вообще ничего не замечал, пока мама через десять лет не сгорела от рака буквально за три месяца. Тогда только он узнал, что у отца в другой семье подрастали уже два ребёнка, по времени получалось, первый из них родился как раз в то время, когда отец стал рассеянным и виноватым.

Он точно собирался уйти от них тогда, понял уже взрослый Клим, но почему же не ушёл? Что случилось? И почему Азаров не помнит нагоняй за потерю второго велосипеда подряд? За предыдущие три ему точно влетело. Первый отобрали пацаны с очень дальнего района, их так и не нашли, хотя родители с трудом «вытащили» из маленького Клима приметы хулиганов. По его словам, их было человек пятнадцать, огромных и волосатых, с автоматами и гранатомётами в руках. Женщина в детской комнате полиции, вздохнув, сообщила, что преступников с такими данными в городской базе не числится.

Ещё два угнали, потому что Клим бросал их где попало, устремившись к каким-то новым приключениям, и до сих пор помнит, как огребал за это по первое число. А вот куда пропал именно этот, с выцарапанным на раме «Клим А»? И почему Азаров вообще ничего не знает о его потере?

Но главное: какого чёрта тот самый «подкупной» Веник делает в сарае Кош Мара?

Всё остальное могло быть плодом фантазии, вывертами психики, разыгравшейся после случившейся трагедии, но велосипед — не мог. Значит, Клим и в самом деле когда-то бывал в этом доме. Или как-то был связан с ним. Или… Ехидный голос в глубине разума произнёс: «Или ты мог опять его где-то забыть, а кто-то свистнул и продал этим самым Васильевым».

Тоже верно, — кивнул Клим своему ехидному внутреннему голосу. Вполне мог. Но…

Взволновался мобильный.

— Клим? — номер телефона высветился незнакомый, и мужской голос Азаров тоже не узнавал.

— Меня зовут Иван, и я звоню из «Арлекино». По просьбе Олега Прянишкова… Вас рекомендовал Короб…

Он произнёс полностью фамилию фотографа.

— А, — сказал Клим. — Понятно.

— Вы бы не могли подъехать вечером? Извините за внезапность, но у одного из наших артистов сегодня день рождения, будет яркое шоу. Мы подумали вдруг, что хорошо бы вместе с постановочными фото сделать ещё и живые, с места событий. Вы не заняты сегодня?

— Да, я буду, — ответил Клим. — Это и в самом деле хорошая идея.

— Тогда ждём вас в десять. Адрес…