— Хотел поговорить о…

— Вы не завтракали? — перебил его Лев Дмитриевич, и Клим вдруг застыдился того, что явился с пустыми руками.

Надо было хотя бы не сжирать те две булочки, которые он взял с собой в дорогу. Тогель понял его молчание по своему, пояснил:

— Я как раз собирался. Проходите. Тошка, свои!

Справа от крыльца в тени раскидистой сливы ощерилась большая немецкая овчарка. Сразу было видно — эта не будет, подобно маламуту Хэви, при первом же знакомстве просить почесать живот. Из открытой двери дома вкусно тянуло яичницей с колбасой. Клим очень любил яичницу с колбасой.

— Имя… — он кивнул на замолчавшую, но всё ещё пронзительно следившую за ним овчарку. — Имя не подходит. Собака такая грозная, а кличка… Что-то, вроде: «Пойдём копать картошку». Как из детского мультика.

— Ну, вообще-то его зовут Атон, — улыбнулся Лев Дмитриевич.

У него были удивительно ровные и белые зубы. И такая же шёлково-белая седина. Волосы ещё густые, но словно припорошённые снегом. И лицо — светлое, приятное. Тогель старел красиво: без одутловатости, просто высыхал, заострялся. Лет через пять его подбородок, наверное, сможет что-нибудь резать подобно ножу.

Он совершенно не походил на того, кто мог бы запугивать до полуобморочного состояния дочь и жену. И на сектанта — тем более.

— В честь мифического олицетворения солнечного диска. Так древние египтяне когда-то называли своего главного бога. Но вот этот вот…

Лев Дмитриевич с напускной строгостью посмотрел на Атона.

— Не оправдывает гордое звание бога. Не та стать и выдержка. Часто брешет почём зря. Впрочем, молодой ещё…

Тот слегка рыкнул, словно возражая.

— Сын так назвал, — пояснил Лев Дмитриевич, махнув рукой в открытую за его спиной дверь. — Да вы проходите. Что на пороге разговоры говорить? Да и жарко уже…

И в самом деле — припекало. Климу вдруг захотелось в глубину живописно бестолкового, но тенистого сада, который виднелся за домом.

— А может мы тут… — он показал рукой в тень под тополем.

— Зачем тут? — улыбнулся Лев Дмитриевич. — Если вы мне поможете, то быстро накроем стол почти в саду. У меня на задний двор выходит прекрасная веранда.

Хозяин словно читал мысли.

Клим с самого начала встречи удивился такому гостеприимству, но подумал, что пожилой мужчина просто хотел с кем-нибудь поговорить. По всему было видно: Тогель живёт один.

Азаров понял ещё во дворе, «сфотографировав» взглядом обстановку. Только пара чёрных резиновых сапог на крыльце, явно на мужскую ногу. Такие «мокроступы» всегда стоят в деревенских избах в боевой готовности на случай дождя. Вид у хозяина аккуратный, но спартанский, порвавшийся на шортах карман намертво прихвачен суровой ниткой. Шов основательный, но именно по делу, весь наружу и без всяких красот. Женщина бы в эстетических целях постаралась его скрыть.

В доме, где Лев Дмитриевич сунул ему в руки пару тарелок и пакет с апельсиновым соком, Клим убедился в этом окончательно. В доме только один хозяин.

Азаров вышел через заднюю дверь и попал сразу на веранду, окружённую со всех сторон старым садом. Он застыл с тарелками и соком в руках, оглядывая тенистую густую листву, которая накрыла всё пространство небольшого помоста под деревянной крышей. После долгой дороги изнуряюще жаркого дня Клим почувствовал себя в раю.

Вслед за ним вышел Тогель со сковородой, в которой остывала яичница, кивнул на лёгкий пластиковый столик у широких перил:

— Вон туда прямо ставьте. Я его только что протёр.

У столика стоял один стул. Ещё несколько, сложенные один в другой, кучились стопкой в углу. Лев Дмитриевич заметил его взгляд, улыбнулся:

— Сын иногда с невесткой приезжают, тогда все вместе тут располагаемся. А так я сам и обедаю, и чаи здесь распиваю. Очень это место люблю.

Клим поставил то, что мешалось в руках на стол, снял с плеча тяжёлый кофр.

— А можно я тут немного поснимаю? У вас место… Волшебное.

— Чего же нет? — Лев Дмитриевич уже протирал снятый из стопки стул пёстрой тряпицей (явно из ненужной детской майки). — Снимайте, сколько хотите. Дом ещё мой дед стоил. И сад — он же сажал. Только давайте сначала поедим.

Клим вспомнил, зачем приехал:

— Хотел у вас спросить про дом…

Тогель засмеялся:

— Я как Баба Яга. Сначала накормлю, напою, а потом уже разговоры разговариваю. И никак иначе. Налетай!

И в самом деле, когда сковорода опустела, Лев Дмитриевич достал из кармана шорт пачку сигарет и зажигалку. Затянулся, пуская дым в закрывший солнце сад:

— А теперь выкладывайте, что интересует. Только дом мой не продаётся. Имейте в виду.

— Я не про этот, — объяснил Клим. — Двухэтажный в городе. Мне сказали, что вы жили там.

— А-а-а. — Тогель понял сразу. — Так вы его купить хотите? Лучше что-то другое присмотрите.

— А почему — другое? — впрочем, Клим ожидал чего-то подобного.

— Так хозяина с концами теперь не найдёшь, — объяснил Лев Дмитриевич. — Дом этот колхоз строил для своих студентов, которые в городе учились, ну и вообще — земляков, кому понадобится. В больницу там, за документами в областной центр, или на заработки. А потом колхоз накрылся медным тазом, у кого сейчас на балансе это строение — тайна за семью печатями. Нынешний глава посёлка опомнился, хотел обратно его Свету Ильича вернуть, а — всё! Так и не смог. Даже выкупить не получилось. Хозяина не нашёл. И никаких документов на дом нет. Всё пропало. Если уж человек при власти не смог концов найти, со всеми своими связями, то вы…

Он оглядел Клима.

— У вас точно ничего не получится.

— Посмотрим, — упрямо сказал Азаров. — Меня в большей степени, сейчас прошлое, а не будущее интересует. А именно — в этом доме, судя по всему, лет пятнадцать назад жила семья. Не так, набегом, а постоянно.

Клим вдруг понял, что толком не может объяснить, что ему нужно.

— Не совсем обычная… Похожие на сектантов…

Положив вилку на стол, он спросил:

— Может, вы знаете кого-нибудь… такого?

— Конечно. Как вам известно, я тоже там одно время обитал. А несколько лет назад дом горел, после никто и не жил. Значит, вы говорите о Васильевых.

Это было уже совсем горячо. Тогель затушил сигарету в пепельнице на перилах, привстал, подтянул стул в сторону и устроился прямо напротив Клима.

— Если вас интересует прошлое…

Клим, правильно почувствовав паузу, кивнул.

— Тогда я начну с самого начала.

Взгляд у Льва Дмитриевича с того самого момента, как Клим спросил про Кош Мар, изменился. Он будто разом встревожился и воспылал надеждой. Словно одновременно не хотел вспоминать о чём-то и в то же время неистово нуждался в том, чтобы сбросить с души мучающую тайну. Разделить её с кем-то.

— Откуда, кстати, вы узнали обо мне?

Клим не стал скрывать:

— Вы обращались в управляющую компанию за какой-то справкой.

— Ну да, — кивнул Лев Дмитриевич, — прописка-то в паспорте у меня сохранилась, хотя я к тому времени давно уже в свет Ильича вернулся. Узнал, что дом горел, решил, может, хоть что-то с другим жильём получится. У меня сын — аспирант на филологическом факультете. Женился недавно. Сами понимаете, какие перспективы с жилплощадью… Эх, говорил я ему… Да, ладно…

Он махнул рукой и на какое-то время словно завис, задумавшись.

— Получилось? — спросил Клим, чтобы прервать молчание.

— Что⁈

— С жильём для сына?

— Побегать, конечно, пришлось. Странно, да? Дома нет, а прописка в нём есть. Мёртвые души наоборот. Живой человек в несуществующем доме. Но получилось. Не так, чтобы шикарно, но комнату в коммуналке удалось выбить. Маленькую, но свою. Всё не общежитие.

Клим, исходя из личного опыта, мог бы поспорить о «своём» в коммуналке, но не стал. Зачем?

— Вы обещали начать сначала, — сказал он.

— Ну, да. Сначала я приехал в город учиться. По целевому направлению: в институтах держали некоторое количество мест для колхозов и предприятий, молодые люди от них поступали без экзаменов, чтобы отучиться и вернуться обратно уже специалистами. Будущий работодатель платил им стипендию, обеспечивал необходимым. В общем, растил себе кадры, как тогда говорили. И я вот так поехал, когда окончил школу, сдал документы в политехнический институт и заселился в одну из квартир этого дома. Там уже жила семья Васильевых из нашего посёлка. Инна, Николай и их дети.

Клим подался вперёд.

— Почему Инна? Разве не Диля?

Тогель покачал головой:

— Нет, жену Николая точно звали Инна.

Клим подумал, что она могла назваться в чайном домике другим именем. Хотя тоже глупость: вымышленное имя и настоящая фамилия. И адрес. Она же указала настоящий адрес. Впрочем, об этом можно подумать позже. Торопясь, Клим задал следующий вопрос:

— Они — художники?

— С чего вы это взяли? — удивился Лев Дмитриевич. — Николай был хорошим биологом, жена его в Свете Ильича в школе работала — девочек учила на уроках труда шить и готовить. Васильева на повышение квалификации в городскую лабораторию направили, но как-то он там зацепился и своё «повышение» растянул на многие годы. Инна тоже устроилась — гардеробщицей в театр, в общем, остались они в городе. Как раз неразбериха в стране началась, колхоз развалился, не до специалистов было. Мы рядом пять лет прожили, пока я институт не закончил, а потом в посёлок вернулся. Родители заболели — папа сначала, затем мама. Похоронил их, так в отчем доме и остался. Вот и вся история.

— А вы приезжали потом хоть раз в этот дом?

Тогель глянул кратко, но Клим успел уловить непонятную затравленность в его взгляде. Лев Дмитриевич покачал головой:

— Честно сказать, нет. Зачем мне?

— Там картинами сейчас весь дом разрисован. Очень необычными. Вы не знаете, кто мог разрисовать?

— Не знаю, никакими художествами Васильевы не баловались.

Он почему-то выделил слово «художествами», и Клим ухватился за это.

— Лев Дмитриевич…

Азаров внимательно посмотрел на собеседника, стараясь поймать его убегающий взгляд:

— А чем Васильевы баловались? И куда они делись? Где сейчас? Простите, но вы явно чего-то не договариваете. И вас что-то тревожит.

Тогель оперся подбородком на сложенные руки.

— Не знаю, как вам и сказать…

— Говорите, как есть.

— Нет, не то, чтобы скрываю или не хочу говорить, я и в самом деле не знаю. Просто домыслы…

— Вот, меня всякие слухи и домыслы интересуют, — торопливо сказал Клим.

Он решил открыться Тогелю.

— Там убийство на днях произошло. Погибла молодая девушка. Из вашего же посёлка, между прочим. А годом ранее — ещё одна. Похоже, там орудует какой-то маньяк. И вообще в доме творятся всякие странности. А ещё картины эти…

Клим рассказал о Татке, о том, как остановился в доме, о странных ощущениях. Исключив только всякие сны и видения. Ну, и про изменяющиеся в камере рисунки тоже не стал говорить. Ему не хотелось, чтобы и без того напряжённый пожилой человек счёл его сумасшедшим.

— Где сейчас Васильевы, я не знаю, — выслушав, покачал головой Тогель. Он не казался удивлённым. — Мы не очень-то дружили, по правде говоря. Я студентом был, а они — семейные люди, с детьми. Совсем разные интересы, встречались иногда на общей кухне, в коридорах сталкивались. Я и ночевать-то не всегда приходил, если вы меня правильно поймёте. У друзей в студенческом общежитии зависал, а на предпоследнем курсе с будущей женой познакомился, практически к ней переехал. Оленька, правда, с родителями жила, но они хорошо ко мне относились…

— Вы боялись соседей, так? — Клим наконец-то высказал то, что ощущал с самого начала их беседы.

Сейчас он окончательно убедился: Тогель не решается сказать главное. Зачем молодому человеку, имеющему собственный угол, переезжать к будущим тестю и тёще? Немыслимое дело.

— Боялся, — вдруг честно признался Лев Дмитриевич. — Мне нелегко об этом говорить, история из тех, что хочется навсегда выбросить из головы. Но Васильев был… Жутким. Вернее, сначала я ничего такого не замечал, видимо, когда только переехал, он притих, приглядываясь к новому соседу. В доме было три квартиры, в одной жила пожилая женщина со взрослым сыном — спившимся алкоголиком, но тихим, в большой — Васильевы, а в самой маленькой — я. Пожилая женщина совсем не выходила из квартиры, её сын просачивался в дом, как тень, по стеночке. Хотя иногда бывал настолько мертвецки пьян, что вырубался прямо на лестнице. Приходилось через него перешагивать. Я даже не знал, как их зовут и вообще — кто они и на каком основании там квартировались. Инна казалась мне доброжелательной, наверное, она была единственной, к кому я был расположен в этом доме, потому что Николай…

Лев Дмитриевич замолчал, будто подбирал про себя подходящие слова.

— Инна любила чай, — сказал Клим, чтобы заполнить тревожно нависшую паузу. — Наверное, она была уютной…

— Нет, нет, — возразил Тогель. — Она чай терпеть не могла. Инна была заядлой кофеманкой. Прекрасно варила кофе по-турецки. Да, очень уютно — в этом вы правы. Дом с утра наполнялся такими запахами…

«Наверное, с возрастом привычки изменились», — подумал Клим.

Мей говорила о Васильевой, как о большом знатоке сортах чая и церемониях.

— Потом, правда, постепенно эти уютные запахи стали уходить из дома, — словно подтвердил его мысли Лев Дмитриевич. — Вернее сказать, я застал расцвет Васильевых в самом начале, когда только въехал. А потом… Всё пошло к чёрту. И, кажется, в прямом смысле этого слова.

— Это как? — вздрогнул Клим.

Показалось? Или действительно полуденное солнце, мигнув, немного потускнело? По саду прошёлся ветерок — ветви зашуршали листвой, сбросив с мягким стуком пару-тройку недоспелых яблок. Когда сквозняк достиг веранды, никакой приятной прохлады от него Клим не почувствовал. Наоборот — чем-то раскалённым обожгло губы.

«Нервы у меня стали ни к чёрту», — подумал Азаров.

Хотя, если бы тут была Эрика, она бы непременно заметила, что Клим никогда не являл собой образец хладнокровия и выдержки.

Тогель рассеянно провёл ладонью по щеке. Наверное, его тоже обожгло полуденным зноем, принесённым ветром издалека.

— Сначала, как я уже поведал, всё было обычно. Началось незаметно. Не могу сказать, что именно, какие-то глупые мелочи. Но атмосфера в доме стала сгущаться. В нём становилось… неуютно что ли… Какие-то странные звуки по ночам, лестница скрипела под тяжёлыми шагами, но никто не входил и не выходил из дома. Лестница скрипела, а двери — нет. У нас были очень громкие входные двери, Инна даже жаловалась мне, что как ни старается, не получается закрыть тихо. А теперь было ощущение, что кто-то блуждает по дому, не заходя ни в одну квартиру. Может, из-за этого странного феномена, но по ночам меня теперь мучили кошмары. Знаете, Клим, один-два раза проснуться в холодном поту от того, что тебе приснилось непонятное, но ужасное — это нормально. Но каждую, именно каждую ночь… Через месяц это уже приводит к помутнению рассудка. И один из сараев во дворе…

Клим почему-то сразу представил тот сарай, возле которого он снимал в последний раз Татку.

— Из него ночами периодически шёл чёрный дым. И двор наполнялся зловонием… Таким, знаете, несвежим чем-то. Нет, пахло не горелым, а именно протухшим. Когда я, проснувшись от этого запаха, впервые увидел чёрные клубы, уходящие в небо, хотел вызвать пожарных, закричал «Горим»' и выскочил на лестницу. Там уже была Инна, она меня остановила. Мол, Николай оборудовал сарай под лабораторию, проводит какие-то опыты. «Извини», — сказала виновато, — «Это быстро пройдёт». И точно часа через два дым и запах развеялись. Но на одном случае дело не закончилось. Зловонный дым шёл из сарая всё чаще, иногда и днём тоже. И каждый раз Инна извинялась и уговаривала мне потерпеть.

Однажды я случайно встретил на кухне Николая и поразился, как изменилось его лицо. Это был будто другой человек. Словно стал древнее. Не старше, а именно древнее. Я пытался поговорить с ним об этих опытах, сказать, что они уже сильно мешают. Николай не смотрел на меня прямо, отводил взгляд, но я успел заметить, что через его глаза словно выглядывало какое-то иное существо. Оно было настолько нечеловеческим, если вы понимаете, что я быстро ретировался из кухни.

— И вы больше не говорили с ним об этом? — спросил Клим.

Лев Дмитриевич покачал головой.

— Нет. Во-первых, как я мог отчитывать людей, которые были старше, ненамного, правда, но в двадцать для тебя каждые пять лет выглядят как целая жизнь. Семейных. А потом… Я стал бояться. Это был глубинный, животный страх, который не поддаётся никакому контролю. В общем, я, пользуясь каждой возможность, задерживался у друзей в общежитии. Там меня оставляли неясные ночные кошмары. А потом познакомился со своей ныне покойной женой и переехал к ней. Когда же окончил институт, вернулся в Свет Ильича. Я же говорил, что посылали меня по целевому направлению, и долг нужно было отрабатывать. Но долго, ох как долго не забывался этот… Не знаю даже, как назвать. Что греха таить, я до сих пор, хоть и редко, иногда просыпаюсь в поту. Никогда не помню, что именно меня так пугает во сне, но ужас этот — бездонный, нечеловеческий. Такая бездна и тоска, что хочется покончить с собой, честное слово. К утру кошмар бледнеет, выдыхается, наверное, только это и спасает. Но к дому я с тех пор и на пушечный выстрел не подходил. И не подойду никогда.

— А что стало с Васильевыми, может, вы слышали что-нибудь? Где они сейчас? Их дети?

Тогель пожал плечами:

— Как-то узнал случайно, что сам Николай погиб при пожаре. Наверное, не прекратил свои опасные опыты. А жена и дети… Я уже говорил — потерял из вида давным-давно.

— Знакомая Васильевых обмолвилась, что дочка у них очень красивая была. Даже в подростковом возрасте. Она её видела лет пятнадцать назад. В модельный бизнес девочка собиралась, — сказал Клим.

— Девочка? — удивился Тогель. — Вы что-то путаете. У Васильевых не было дочки. Два мальчика. Красивые дети, да. Я не знаю, как сложилась их судьба, и что происходило после того, как я покинул город. Но если Васильевы родили ещё одного ребёнка, то пятнадцать лет назад их дочка была бы младенцем. Какая модель? Мальчики у них были.

— В этом Коша Маре столько тайн, — задумчиво сказал сам себе Клим. — У меня ощущение, что передо мной рассыпалась целая коробка пазлов. Даже две или три коробки пазлов, и куски разных картин перемешались ещё и между собой. И как их отделить, а затем собрать, чтобы получить цельную картину?

— Как вы его назвали? — удивлённо переспросил Лев Дмитриевич. — Дом…

— Это не я… Одна девочка. Знакомая. Она говорит, что в доме живёт Коша Мара. Отсюда и название— Кош Мар.

— Интересно, — задумчиво сказал Тогель. — И вообще-то очень точно. Вы знаете, что Коша в соответствии с ведантой это оболочка, покрывающая «дух», «высшее Я» и ограничивающая уровни человеческого сознания? Дом — это оболочка, не так ли? С одной стороны — защищающая нас, с другой — ограничивающая.

Клим поддакнул ради приличия. Судя по всему, делать тут больше было нечего. Хотя… Как он мог забыть?

— Так я поснимаю? — спросил он Тогеля, и тот кивнул.