Найти магазинчик по адресу, указанному в открытке, не составило большого труда. Он находился в одном из старых домов поодаль от главной площади города с административными зданиями. Такой тихий центр с приятными чистыми двориками, оккупированный разнообразными, довольно творческими лавками. Рукоделие, туристические поездки, букинистический магазин — среди этих крошечных (больше выставочных, чем торговых) точек притулилась и вывеска «Чаяные встречи».

Шум центральной городской площади сразу отодвинулся и рассеялся в пропадающее эхо, как только Клим свернул в этот закуток. Даже дребезжание трамваев, которое привыкшее ухо уже не выделяло из обычного городского шума, вдруг послышалось чем-то далёким и загадочным.

Несмотря на внешне невинный, вполне обычный фасад двухэтажного дома, который делили «Тонкая иголка», «Мясной рай», «Счастливый тур» и «Чаяные встречи», Клима обуяло нехорошее предчувствие.

И точно: как только он перешагнул порог магазинчика, сопровождаемым хрустальным звоном колокольчика, на него обрушилась атмосфера. О, да, здесь было всё, чего он так боялся, и в больших количествах — свечи, китайские фонарики, статуэтки. По стенам струились свитки «под старину», расписанные иероглифами. Витали запахи трав и восточных медовых сладостей — то неуловимо, то приторно-навязчиво. Так же отстранённо, но проникающей в самые дебри мозга звучала медитативная музыка.

Это был тот «предметный шум», который выбивал Клима из равновесия. В нагромождении и суете множества разнокалиберных предметов фокус размывался, Азаров не видел кадра, терялся и начинал нервничать.

Он даже не сразу заметил хозяйку лавки на фоне всех этих баночек, фонариков, чайничков и иероглифов. Женщину лет сорока, казалось, азиатской внешности, но цепкий взгляд Клима выхватил скрытую под слоем косметики круглоликость. Она явно принадлежала рязанщине, смоленщине или псковщине, никакого Фуцзянь или Сычуань, как могло бы показаться человеку, менее читающему по лицам, чем фотограф.

— Добро пожаловать, — мелодично протянула женщина, словно вплетая интонации в медитативные волны тихо звучащей музыки.

Клим торопливо поздоровался.

— Извините, может, мой вопрос покажется странным, но… Вы давно здесь работаете?

Он решил сразу приступить к делу, пока совсем не размазался в предметном шуме. Хозяйка не удивилась вопросу, мягко улыбнулась. «Глаза феникса», нарисованные с большой тщательностью, поползли углами к вискам.

— Двадцать лет, — ответила сразу. — Это моя лавка.

— О, — сказал Клим, вытаскивая приглашение из сумки. — Значит, вам должно быть знакомо…

Женщина с недоумением и даже некоторой осторожностью взяла открытку двумя руками. Впрочем, через мгновение напряжение покинуло её лицо, она опять улыбнулась:

— Да, конечно. Мы праздновали тогда год с момента открытия магазина. Кто вам дал её? Это уже антиквариат…

— Нашёл в почтовом ящике. Я понимаю, что мой вопрос может показаться странным, но всё-таки… Может, вы вспомните, почему отправили приглашение по адресу…

Он назвал улицу и номер Кош Мара.

— Это всё-таки довольно далеко, — добавил, словно оправдываясь.

Чайная хозяйка сначала наморщила лоб, вспоминая, а затем быстро кивнула, Клим почему-то почувствовал, что с некоторым торжеством.

— Вы удивитесь, но я прекрасно помню, — протянула она. — Мы отправляли приглашение только особенным для нас людям. Может, чашечку чая?

Хозяйка кивнула на один из двух низких столиков, намекая присесть.

Клим понял необходимость купить что-нибудь у хозяйки в обмен на информацию. Пусть и чашку чая, так даже удобнее будет разговаривать.

— Пожалуй — да, — ответил он. — Правда, я не большой знаток. Какой чай у вас самый дорогой?

— Располагайтесь, я сейчас, — она таинственно прищурилась.

Клим опустился на мягкий матрасик. Сидеть было непривычно, колени упёрлись в столешницу, он не знал, куда девать ноги.

— Вы можете сесть, как вам удобно, — заметила его неловкость хозяйка. — Если хотите, можете даже лечь. Сама суть чайной церемонии — очищение чувств. Четыре её правила: ва, кеи, сеи, дзяку. Что значит гармония, уважение, чистота и спокойствие. Изначально вам нужно расслабиться, прийти в согласие с самим собой.

— Я думал, мы просто выпьем по чашке чая, — испугался Клим, который вовсе не рассчитывал ни на какие церемонии. — Мне нужно узнать…

Хозяйка уже сыпала в изящную коробочку странные серо-зелёные чаинки, покрытые каким-то белым ворсом. Они падали на дно коробочки с парадоксальным звенящим шуршанием, и Клим почему-то подумал: «Как песок времени». Наверное, он уже начал проникаться моментом, иначе, чего ему думать так высокопарно?

— Мы проведём церемонию гунфуча, — сказала хозяйка.

Прозвучало как-то угрожающе. Она вышла из-за стойки и направилась к нему, держа коробочку двумя руками.

— Вдохните аромат и полюбуйтесь листьями, — сказала хозяйка, сунув её Климу под нос.

Он покладисто потянул носом, изобразил на лице умиление и вкрадчиво напомнил:

— Открытка-приглашение…

— Бай Хао Инь Чжень, — ответила она.

Наверное, хозяйка чайного магазина только что сказала нечто очень важное, даже судьбоносное. С такой скрытой силой прозвучали её слова. Она поведала нечто, а Клим то ли не расслышал, то ли не понял.

— Чего⁈

— Это сорт элитного белого чая — Бай Хао Инь Чжень. Раньше его дозволялось вкушать только императорам. Он состоит из целых почек, имеющих форму игл. Аромат сухого белого чая уникален, в нём есть нотки, присущие только этому сорту.

Судьбоносность момента откладывалась. Это всего-навсего какой-то там белый чай, от вдыхания сухих листьев которого знатоки бы попадали в обморок. Но Клим не был знатоком. И даже любителем не был. Всё, чего он хотел: узнать что-нибудь о тех, кто жил в Кош Маре. Сейчас Клим понимал только одно: чайные мастера— люди очень неторопливые. Очень.

— Не беспокойтесь, — вдруг сказала она, возвращаясь со своей коробочкой за стойку. — Я прекрасно помню эту женщину и её дочь. Тех, что мама приглашала на годовщину.

Хозяйка уже обдавала кипятком маленький глиняный чайничек и какую-то по виду очень профессиональную доску, готовила белые, блестящие фарфоровыми боками чашки разных форм. Зачем столько разных чашек?

— Глина дышит, — пояснила мастер. — Когда чай заваривается, эфирные масла из листьев оседают на стенках чайника и образуют плёнку, которая и создаёт в нём особый микроклимат. Этот у меня самый «воспитанный» — в нём чай заваривается уже второе десятилетие.

Клим ёрзал, стараясь, чтобы женщина не заметила его мучений. Он понял, что теперь остаётся расслабиться и получить удовольствие. Подгонять мастера не имело смысла. Она сама всё расскажет, когда сочтёт момент подходящим. Просто нужно набраться терпения и подождать. Тем более что Климу начинал нравиться этот процесс, который поначалу казался нелепым. Наверное, он-таки «поймал дзен», как говорила Эрика, когда кто-нибудь буйный вдруг утихомиривался.

— Первый этап китайцы называют «рыбий глаз», — женщина негромко приговаривала, следя за происходящим в греющемся чайнике, — появление мелких пузырьков на дне. Когда они увеличиваются в объёме — это «крабий глаз». Значит, вода прогрелась до семидесяти семи градусов. Именно на этом этапе завариваются самые элитные белые и жёлтые чаи. Если мы завариваем сорта зелёного, красного, чёрного чая и улунов, то ждём ещё два этапа — «жемчужные нити», которые образуют пузыри, поднимаясь при восьмидесяти пяти градусах к поверхности воды, и «шум ветра в соснах», когда вода начинает издавать сильный шум. Этот момент — достижения девяноста градусов — длится всего несколько секунд, их очень трудно поймать. И, наконец, существует пятый этап — «бурлящий источник», когда вода считается уже «мёртвой», переварившейся, в ней листья не могут раскрыться, как следует. Такой водой заваривают только фруктовые чаи.

Она залила так и не вскипевшей водой листья в глиняном чайничке, вылила её, залила снова, зачем-то встряхнула несколько раз. И вдруг сладковатые ароматы благовоний, висевшие в помещении, накрыл нежный цветочный шлейф. Он был свеж, юн и невинен. Клим не подозревал, что запах может иметь цвет, но чувствовал сейчас так — аромат был БЕЛЫЙ.

Окутанная этим белым флёром, хозяйка принесла на подставке чайник, маленький прозрачный кувшин и четыре пиалы — две высокие и две низкие. Поставила на столик.

— Высокая и низкая чашки — это единство янь и инь — мужского и женского начал, неба и земли.

Поднимая кувшин, она заполнила бледно-персиковым напитком сначала высокие чашки, затем из них перелила нежную воду в низкие. Клим протянул руку за чаем, надеясь, что церемония заваривания закончилась, и можно уже приступать непосредственно к процессу вкушения, тем более что ему тут же очень захотелось пить. Но оказалось, это ещё не всё.

Хозяйка накрыла низкую пиалу уже пустой высокой, взяла обе чашки в одну руку и резко перевернула.

— Небо — в землю, мужское — в женское. Едины оба начала и противоположности. Поверните чашку по часовой стрелке, так вы «выкрутите» из неё аромат, и тут же медленно пригубите.

Клим послушно «выкрутил» чашку и поднёс её к губам. Чай отозвался нотами сразу мёда, дыни, персика, ягод и берёзового сока. Мягко растелился по языку — не обжигающе горячий, но и не остывший. Не прошлое и не будущее — самый настоящий момент.

Хозяйка наблюдала за его реакцией, так что пришлось поджать губы и многозначительно кивнуть. Чай Климу понравился, но он не знал, как правильно сказать об этом. Эти китайские церемонии такие церемонные…

— Бай Хао Инь Чжень, — пояснила хозяйка, — «серебряные иглы», премиальный сорт, содержащий почки без вкраплений листьев в смеси. Среди белых чаёв это самый дорогой и самый ценный сорт.

Клим, который не думал сначала, что простая чашка чая может обойтись ему в какую-то баснословную сумму, вдруг опять занервничал.

— Это мой подарок, — сказала хозяйка, словно прочитав его мысли. — Как будущему клиенту. Я чувствую, что вы непременно вернётесь ещё. И не один раз. Вы созданы для чаепитий, только ещё об этом не догадываетесь. Вино — напиток воина, чай — напиток мудреца.

— Я вам кажусь похожим на… мудреца? — беспомощно спросил Клим.

— Вы ещё не определились, — улыбнулась хозяйка. — В вас есть и то, и другое. Какая из сторон перетянет?

Клим только собирался открыть рот, чтобы напомнить о цели своего визита, как она опередила:

— Этот магазинчик открыла ещё моя мама, — хозяйка неспешно смаковала светлый, почти прозрачный напиток в перерывах между фразами. — Переводчик с китайского, она пару раз ещё в советские времена бывала на Востоке, там и пристрастилась к церемониям.

Ещё полчаса назад Клим бы поторопил её, но сейчас по-настоящему проникся атмосферой, и казалось самым верным узнавать необходимую информацию вот так: за долгими разговорами, неспешными изящными движениями, хрупкостью фарфоровой крошечной посуды и в терпко-нежном цветочном аромате. Мама… Что ж, очень интересно…

— Это, кстати, мамина традиция, — сказала хозяйка чайного домика, — обязательно напоить любого зашедшего чая. Дать возможность успокоиться, прийти в себя.

— Но если человек спокоен на самом деле?

— Видите ли…

Она посмотрела ему в глаза поверх белого душистого флёра, поднимающегося от чашки.

— Клим, — представился он, правильно понимая этот взгляд.

— Какое интересное имя. А я — Мей.

— Тоже… интересное, — кивнул Клим.

Он не очень удивился, ожидал даже чего-то более экзотическое. Ну там, Акутагава или Мураками.

— Так вот, Клим, — произнесла Мей, и ему показалось, что колокольчики на входе чуть дрогнули приветственно, когда она назвала его имя. — Люди, которые спокойны, идут в супермаркет или торговый центр. Те, кто сворачивает в наш переулок, явно ищут что-то особенное. То, что успокоит их душу.

Клим не совсем понял её мысль, но решил, что если уточнит, Мей погрузится в философию, и они ещё очень нескоро доберутся до главного предмета разговора.

— Я как раз была в магазине, когда к нам зашли эти гости. Немного странная женщина с блуждающим взглядом, а с ней девочка-подросток. Вернее, даже не подросток, а… Уже не малыш, но ещё не тинэйджер. И знаете, что явно бросалось в глаза?

— Нет, — честно ответил Клим, хотя вопрос был явно риторический.

— Женщина была очень некрасивой, почти уродливой, а девочка являла собой чудо совершенной красоты. Когда сверстников забрасывает прыщами и сковывает неуклюжестью, её кожа словно светилась изнутри, а движения были полны плавности и изящества. Они просто не смотрелись вместе. Как бы вам это объяснить? Ну, вот словно две картины совершенно разных по стилю и способу изображения художников разрезали пополам и соединили попарно. Что-то неестественное, когда они просто находились рядом. И, тем не менее, это были мать и дочь.

— Вы узнали это во время вашего традиционного чаепития? — только тут Клим понял, как ему повезло, что мать Мей ввела это правило: не отпускать гостя без чашки церемонного поданного чая.

— Конечно, — сказала Мей. — Меня тогда мама не допускала до самого главного процесса, но держала ' на подхвате'. Беседовала с гостями она, она же и заваривала чай, в мои обязанности входила уборка и наблюдение за процессом. Я не слышала, конечно, всего, о чём они говорили, но кое-что поняла. Женщина, расслабившись, рассказывала о том, что собирается отдать девочку в модельный бизнес, а ещё — она очень боялась своего мужа. Кажется, отец был категорически против, чтобы девочка стала моделью.

— Это вполне естественно, — кивнул Клим, который не понаслышке знал все овраги этого бизнеса. — Разве нормальный отец не понимает, что без денег и связей девочке там придётся очень плохо. Моделинг пережёвывает и беспощадно выплёвывает своих жертв. Те, кому удаётся удержаться на вершине айсберга, морально и физически истощённые люди.

— Тут дело в другом, — ответила задумчиво Мей. — Она его просто боялась. Вернее, не просто боялась, а до жути, до дрожи. И не относительно модельного бизнеса, а вообще испытывала просто панический страх только при упоминании о нём. Казалось, даже атмосфера вокруг натянулась непроницаемой грязной плёнкой, когда женщина заговорила о своём муже. Я никогда ни до, ни после этой встречи не видела, чтобы один человек так страшился другого.

— В открытке написано «Диле Васильевой». Наверное, это для взрослой женщины, её имя, так? А вы не помните, как звали девочку? Они же как-то называли друг друга?

— Я и сейчас не знаю, как звали женщину, — улыбнулась Мей. — Наверное, она представилась маме, но не мне. Девочка, естественно, обращалась исключительно как «ну, мам», а эта, как вы сказали, Диля…

Мей закрыла глаза, словно читая что-то внутри себя.

— Кубик. Так она пару раз назвала девочку.

— Странно, — опешил Клим. — Может, ласкательно-уменьшительное от…

Невозможно даже предположить от какого имени могло быть образовано это прозвище.

— Знаю, что она точно называла её Кубик. Поэтому я и запомнила.

— Может, послышалось? — Клим, не теряя надежды перебирал в уме имена, которые могли звучать похоже. Но ничего не ассоциировалось.

— А почему это для вас так важно? — спросила Мей.

Вообще-то она должна была спросить ещё в тот момент, когда Клим показал ей приглашение: «С какой стати вы интересуетесь адресатами этой столетней давности открытки?».

— Я сейчас живу в их доме. Нашёл ценную вещь, закатившуюся под половицу, хочу отдать.

Эту легенду Клим придумал заранее. Она не была совершенной, но больше ему ничего в голову не пришло. Мей производила впечатление человека, который ещё верит в ненормальную порядочность людей. Вполне могло проканать.

Она покачала головой.

— Скорее всего, вы поступаете правильно. Не знаю, как сейчас — в жизни бывают невероятные повороты, но тогда они не производили впечатления богатых людей. Даже, знаете…

Она призадумалась.

— Что-то было в них такое… Знаете, от сектантов.

— Что вы имеете в виду? — Климу становилось всё интереснее.

Словно настраивался фокус в камере, и совершенно размытый кадр постепенно приобретал чёткость. Азаров вдруг начал выделять в тусклом месиве очертания силуэтов и предметов. Пока ещё тоже едва уловимые, смазанные и бесцветные, но они точно имели место быть в изначальном хаосе.

— Не могу сказать что-то конкретное, — ответила немного виновато Мей. — Взгляды, движения, манера говорить… Ничего особенного или вопиющего, но куча незначительных мелочей, собранных вместе, даёт некое ощущение. Этот застывший страх в их глазах, довольно глухая одежда — длинные юбки и воротники, прикрывающие шеи, застарелые и свежие синяки на предплечьях, когда рукава кофт во время чаепития случайно съезжали наверх… На девочке ещё было довольно светлое и симпатичное платье, а женщина — вся в очень тёмном. И в то же время это не была семья алкоголиков, от них просто веяло страхом… Почему-то мне приходит на ум именно это — сектанты… Нет, не могу конкретней объяснить. Так мне показалось.

— Это всё? — удивился Клим. — А к чему тогда все эти приготовления и… церемонии?

Почему-то он чувствовал непонятное разочарование. Казалось, разговор будет долгим.

— А я и не утверждала, что мы дружили, — резонно заметила хозяйка. — Женщина хорошо разбиралась в чае, видно было, как любит и знает все оттенки церемонии. Она оставила адрес в книге для друзей чайного домика. А что касается вас: я просто увидела, как вам не мешает успокоиться и подумать. Кажется, вы должны принять какое-то важное решение. Про мой чай говорят, что он получается всегда очень мягкий, передаёт состояние покоя. Это свойственно моему характеру. Я просто хочу, чтобы вы обрели гармонию с самим собой.

Она вдруг поднялась и вышла. Через минуту вернулась с пухлой старой тетрадкой.

— Я вспомнила. Она же вместе с адресом оставила и это.

Мей принялась осторожно переворачивать истончившиеся от времени страницы.

— Мама как раз его использовала потом для открыток.

Когда Мей протянула тетрадку Климу, он замер. Под выведенным круглым почерком «Спасибо!» красовался тот самый натюрморт, который он видел на открытке, а затем — в рисунке на стене.

— Это… — только и смог произнести он.

Мей кивнула:

— Чудесный рисунок, правда? Даже в эскизе прекрасно передана атмосфера. Суть…

Клим вздрогнул, потому что в его кармане заголосил мобильный.