— Клим! — звенело в тёмной влажной тишине.

Он сначала даже не понял, где находится. Показалось, что опять на коммунальной кухне ссорятся Хер и Милочка. Только голоса были какие-то слишком радостные и высокие. Ни истеричный дискант Хера, ни прокуренное контральто Милочки не могли носиться по тёмному пространству ночи в такой тональности. Хотя энергия казалась столь же интенсивной. Её хватило, чтобы разбудить Клима, который при отсутствии тревожащих обстоятельств проваливался в сон как подкошенный.

Когда он пришёл в себя, то понял, что ночует в доме, названным ангелом Натой Кош Маром. Из окна, в котором Клим накануне отбил застрявшие шпингалеты и оставил открытым на ночь, струилась приятная прохлада и детский смех. Какого чёрта дети в кромешной темноте забрались в его двор и принялись там резвиться? Азаров даже разозлился.

— Клим! — вдруг услышал он звонкий голос, — я не хочу, давай уйдём отсюда. Мне страшно!

Кто-то собирался подшутить над ним? Кто-то, знающий его имя. Откуда? Клим встал и ринулся к окну, чтобы прогнать малолетних хулиганов.

— Подожди! — вдруг закричал другой голос, который казался хоть и высоким, но с мальчишеской хрипотцой. — Иди сюда, смотри! Это красиво!

— Но там… Не-е-ет!!! — жутким эхом пронёсся по двору режущий уши визг.

Как только Клим оказался около поскрипывающей фрамуги, всё резко стихло. Он перевалился через подоконник, чтобы разглядеть происходящее, но тщетно. Где-то далеко, казалось, на другом краю земли, ещё светились загадочными звёздами редкие огоньки многоэтажек. В городе всегда есть кто-то, неспящий ночью, его окно дружески маячит измученной душе. Но эти успокаивающие огоньки мерцали в стороне, не донося свой свет до погружённого в беспросветную ночь двора Кош Мара.

Никого и ничего. Хоть глаз выколи и в ухо кол забей.

— Эй, мелюзга, кончайте шуметь! — на всякий случай крикнул в темноту Клим. — А то спущусь и ноги повыдёргиваю. Спрысните отсюда!

То ли он хотел что-то услышать и словил слуховую галлюцинацию, то ли и в самом деле прошуршали лёгкие быстрые ножки по траве. Только через секунду — чтобы это ни было — в ушах Клима опять загудело мёртвой тишиной и пустотой.

Ничего и не случилось, но он вдруг почувствовал, что по всему телу пробежали неприятные мурашки. И сами голоса, прозвучавшие в темноте, показались чужими, пугающими. Голоса, которых не должно быть.

Клим вообще-то не был истериком, придумывающим поводы для выплеска тревоги. Он мог орать на окружающих, когда всё шло не так, как ему бы этого хотелось, но это всегда было по делу и касалось конкретных людей. Поэтому он испугался не странным галлюцинациям, а своей реакцией на происходящее.

Он почему-то на цыпочках вернулся к старому, но ещё крепкому дивану, который накануне тщательно выбил и застелил новым постельным бельём. Лёг, плотно закутавшись в простыню. Несмотря на душную летнюю ночь, его немного знобило. Казалось, от открытого окна тянет сырой влагой. В груди образовался тугой ком, и Клим уткнулся в подушку, чтобы кашель не тревожил странный покой дома.

«Нужно закрыть окно», — подумал Клим, когда прокашлялся.

Но вместо этого он опять встал и спустился по лестнице вниз. Словно что-то тянуло его двор, туда, где совсем недавно звенели жуткие детские голоса. За частоколом многоэтажек занимался рассвет. Луна ещё не скрылась, но уже таяла бледным пятном на светлеющем небе.

Зачем-то Клим обошёл двор, вглядываясь под ноги, словно искал свидетельства того, что голоса ему не послышались. Трава оставалась примятой только там, где он сам прошёл. Единственное, что бросилось в глаза — белое пятнышко у забора.

Клим поднял взгляд и вдруг заметил старинный почтовый ящик, притороченный к основательной жерди, торчащей у самой калитки. Странно, что он раньше его не видел. Вернее, конечно, ящик всегда тут был, просто Клим не обращал на него внимания.

Тот, видимо, совсем недавно открылся — то ли шумевшими тут несколько минут назад детьми, то просто от старости не выдержала задвижка. Дно оттопыренной челюстью повисло на ржавой проволоке. А под ним лежал конверт — то самое бледное пятно, которое попалось Климу на глаза.

Это был даже не конверт, а просто открытка. На одной её стороне в окружении свеч и замысловатых иероглифов толпились маленькие китайские чайнички, из-под крышек которых шёл белый пар. На обороте значилась надпись по-русски.

«Дорогой друг! Верный клиент нашего чайного домика. Приглашаем на годовщину открытия». Адрес и адресат: Диле Васильевой.

На самом деле, это могла быть просто ни к чему не обязывающий мусор, раскидываемый во все почтовые ящики. Но имя получателя… И адрес приглашения — довольно далеко от района, где находился Кош Мар. Зачем раскидывать рекламки на другом конце города? И ещё. Будь это продуктовый магазин или бутик с обувью и одеждой, Клим бы нисколько не сомневался в случайности. Но чайный домик — нечто очень специфическое.

Дата годовщины, на которую приглашали неведомых «дорогих друзей» минула много лет назад. Больше пятнадцати.

Всё это прямо намекало: открытка имеет отношение к бывшим хозяевам. Тем, что не признавали электричества, а экраны телевизоров использовали как полотна для картин.

Клим вернулся в дом с намерением снова лечь спать, в глубине души понимая, что заснуть уже не сможет. Побродил по кухне, вслушиваясь и всматриваясь то в тёмную тишину за окном, то в душевую занавеску.

Пока он был на съёмках, тут прошёлся клининг — в доме неприятно пахло какой-то бытовой химией, а комната, где Клим накануне обнаружил мёртвую Татку, была тщательно очищена. По крайней мере, не осталось никаких пятен на полу, а стул, к которому жестокий маньяк привязал девушку, куда-то совсем исчез.

Но даже несмотря на этот едкий запах, посторонний в Кош Маре, Климу всё равно казалось, что вот-вот сама собой польётся вода из душа и сквозь туманную плёнку проявится женский силуэт. Он одновременно и боялся, и хотел этого. Неизвестное страшит больше всего. Невидимое. Может, если бы Клим смог увидеть тогда, кто плескался под бойлером…

Он бы не замирал от каждого шороха сейчас. И вообще… Ничего бы не случилось. Татка бы осталась жива. Это главное. Не свались Клим мешком с картошкой на мокрый пол и не приложись головой, не пришлось бы завтра идти на похороны модели, похожей на Эрику.

Но, помимо ирреального страха, что-то ещё не давало Климу покоя. Он упёрся в разрисованный телевизор и понял: картины! Схватил брошенную на стол открытку и впился в неё взглядом. Что-то подобное он точно видел. Где?

Лестница натужно и оглушительно скрипела в тишине дома, пока Клим медленно поднимался по ней. Шаг за шагом, зависая подолгу на каждой ступеньке. Он высвечивал небольшим пятнышком фонарика потрескавшуюся стену, едва касаясь пальцем изображений. Как малыш, который читая, водит рукой по разбитым на слоги словам в букваре.

Конечно, разумнее было дождаться дневного света, но Клима уже охватил всепоглощающий азарт. Он забыл и про занавеску в душе, и про завтрашние похороны, и про ночные голоса. Кинулся что-то доказывать Кош Мару, словно дом бросил вызов его фотографической памяти. Клим всегда отвечал на вызовы.

Он не мог ошибиться. Это было где-то здесь.

И издал настоящий победный крик, когда почти на самом верху, там, где кончалась лестница, увидел его. Небольшой набросок, не цветной, просто контуры тёмным грифелем, немного смазанные на вздувающейся штукатурке. Две чашки — скорее, пиалы, — чайничек, прозрачный кувшин. Никакого сомнения: это был натюрморт с открытки, которая, судя по всему, много лет так и пролежала в почтовом ящике. Конечно, ничего отличного от миллиона таких натюрмортов на открытках или фотографиях не было, но Клим почему-то не сомневался: именно оно!

— И как ты переместился сюда чайный домик? — спросил стену Азаров.

И наклонился поближе. Уже почти касался носом штукатурки, чувствовал запах промокшего и слежавшегося мела. Даже в таком тусклом свете фонарика он увидел, что некоторое отличие от благообразного приглашения-открытки на «наскальной живописи» имеется.

В завихрениях пара от непривычной глазу (слишком узкой и высокой) чашки явно нарисовали что-то ещё. Более тонкими, едва заметными линиями, но оно, спрятанное в клубах, смотрело на Клима со стены. Фонарик не давал нормальной яркости.

Клим не любил включать в Кош Маре генератор. Он завис в некотором замешательстве. Можно было подождать всё-таки до утра, а можно врубить посреди ночи осветительную лампу, чтобы лучше рассмотреть набросок. Но Клим чувствовал, что дому последнее не понравится. Кош Мар вообще с трудом сносил его самоуправство. И в самом деле, что-то терялось в нём, важное, основное, когда Клим осквернял дом электричеством. Оно словно выжигало уникальность Кош Мара.

Фотограф строго сказал сам себе, что он уже совсем взрослый мужчина и должен уметь сдерживать глупые порывы. Или переносить их на более подходящее время. В данном случае имелось в виду утро.

Впрочем… Клим понял, что существует и третий вариант, и даже удивился, как он выпустил его из вида. Засёк ступеньку, в полуметре над которой среди прочих изображений исходили глазастым паром чайные чашки, и отправился за фотоаппаратом.

Затемнённый снимок он вытащил в свет на ноутбуке, заряженном ещё накануне. Теперь уже сомневаться не приходилось. Изображение явно не тянуло на пригласительную открытку. Когда увеличенный рисунок предстал перед Климом, он чуть не присвистнул. От неожиданности.

Во всю ширину и длину монитора во взвеси легчайшего чайного пара раскрывался нежный, воздушный цветок. Даже на старой штукатурке изображение словно трепетало лепестками, на глазах рождаясь из ароматного дыма.

А из нежнейших трепещущих лепестков огромной вульгарной елдобиной рос… фаллос. Нагло раскачиваясь. И пририсован он был другой рукой, так пубертаты выводят предмет своего волнения на заборах. Ну, или вообще — где придётся.

Клим откинулся на спинку стула. Рисунок открытки, которая, очевидно, много лет пролежала в почтовом ящике, цветочный пар и нарочито грубо встающий из него член. Могла ли быть в этой глупости какая-то загадка? Разве что недостаточное воспитание детей, когда-то живших в Кош Маре. Постороннее участие Клим сразу отверг. Картин по всему дому было нарисовано густо и много, навряд ли случайно попавшие в него хулиганы стали бы искать именно этот, затерянный среди других эскиз, чтобы испортить.

И в то же время интуиция Клима говорила: от изображения просто полыхает яростной местью. Но кому? И за что?

Клим обнаружил себя уснувшим прямо за ноутбуком, головой на вытянутых по столу руках. Он никогда раньше, до появления в его жизни Кош Мара, не замечал за собой такую особенность: вырубаться там, где застигнет сон. Но здесь это произошло уже во второй раз.

За тем исключением, что сейчас фотограф помнил, чем занимался накануне вечером. Он полюбовался на экран. Всё оставалось на месте — чашка, пар, цветок и член.

Клим потянулся, разминая затёкшие от неудобного положения руки, ноги и спину. И как всегда совершенно не вовремя заголосил мобильный.

— Эрика, — он не хотел грубить, но голос непроизвольно выдал недовольство. — Что за пожар⁈ Сейчас…

Он скосил глаза в угол монитора.

— Э-э-э… Уже десять⁈

— Да, — констатировала Эри. — А в одиннадцать — прощание с Таткой. И я понятия не имею, в какой части города тебя ловить.

— Вот чччёёёрррр… Похороны! — Клим выскочил из комнаты, прижимая телефон ухом к плечу и пытаясь на ходу расстегнуть вчерашнюю несвежую рубашку, — Эри, я…

Он притормозил на ступеньке, где ночью фотографировал цветок. Сначала — не раздумывая, чисто на автомате, проверить детали, но уже в следующую минуту застыл.

— Клим! Клим! — мобильный, воспользовавшись моментом, выскользнул из-под уха и полетел вниз по лестнице.

Что-то было безмятежно радостное в его полёте, так мальчишка на санках катится с горки, не думая о дереве, что маячит впереди.

— Да где ты сейчас? — кричала Эрика по громкой связи, и голос подпрыгивал на ступеньках.

Сейчас Клим был в полном ах… раздрае. Потому что всё оставалось по-вчерашнему в сохранившемся эскизе: чашка, пар и цветок. Только члена не было. В ярком дневном свете невозможно ошибиться. Не то, чтобы Клим успел привыкнуть к этому изображению и соскучиться, но ситуация вырисовывалась странная.

Забыв о телефоне, он метнулся обратно в комнату. Приник к экрану. Там рисунок не изменился. Ясно и чётко — как Клим оставил его минуту назад. Со всем задорным непотребством.

Никакое объяснение сему обстоятельству не вырисовывалось даже смутно. Где-то внизу, на первом этаже, всё не унимался голос Эрики, на стене изящно и без всяких дополнительных вводных клубился из чашки цветок, с экрана подмигивал член. Очень интересно!

Хотя — нет. Совсем не интересно, чушь какая-то. Только Климу ещё больше захотелось посетить этот чайный домик. Как можно быстрее. И даже сегодня, немедленно. Сразу после похорон

Азаров решительно запихнул на задворки подсознания эту чертовщину и, уже срывая на ходу рубашку, помчался вниз — объясняться с Эрикой по телефону, который, судя по всему, благополучно пережил падение, и принимать душ. Холодный. Так как времени на обогрев бойлера вообще не оставалось.

* * *

На прощание с Таткой пришло не очень много народа. Девушка ещё не успела обжиться в городе, а из её родной деревни приехали только пара каких-то дальних родственников. Стайка перепуганных моделей не решалась подойти к гробу, а возрастная тётка в джинсах и натянутой на животе футболке всё время что-то шептала своему спутнику — долговязому очкарику с импозантной бородкой и шерстяном чёрном костюме, совершенно не подходящем в такую жару.

У гроба сидела только заплаканная длинноногая девушка, тёмный капюшон худи скрывал черты лица, но по фигуре Клим безошибочно определил — она тоже модель.

— Это Вера, — шепнула ему Эрика. — А эти двое — какие-то соседи, кажется. Так что всем здесь Вера заправляет.

Она подтолкнула Клима в спину. Девушки зашептались.

— Всю кровь выпустил… Бледная, как вампиром выжатая, — донеслось до Клима едва уловимым шелестом.

А, может, показалось…

Азаров неуверенно направился к Таткиной подруге. Горе девушки оказалось неподдельным. Она, не отрываясь, смотрела на бледное, но всё равно ещё очень красивое лицо Татки, и видно было, как сдерживается — рыдания бурлили в её взгляде, готовые вот-вот прорваться наружу.

— Соболезную, — буркнул Клим, пытаясь пихнуть в ладонь Веры деньги.

Он старательно отворачивался от гроба. Смотреть на мёртвое лицо Татки оказалось выше его сил. Совал деньги, не глядя, купюры смялись в комок, в руках Вера сжимала промокшую от слёз салфетку, и они никак не впихивались. Возникла секундная возня, затем девушка подняла на него непонимающий взгляд:

— Вы…

— Да, — сказал Клим, — я — Азаров, тот самый фотограф.

Он хотел добавить, что ни в чём не виноват, почему-то ему сейчас показалось необходимым сообщить об этом Таткиной подруге, но смог только выдохнуть ещё раз:

— Соболезную. Тут… Траты же…

Вера на автомате взяла деньги. Что-то мелькнуло у неё в глазах, словно она прочитала в душе у Клима. Девушка печально улыбнулась:

— Спасибо. Я знаю, что вы не виноваты. Так получилось…

— Вера, — Клим набрался мужества, — я понимаю, что сейчас не время, но мне очень нужно с вами поговорить. Можно мы встретимся чуть позже, на днях…

— Но со мной уже разговаривали в полиции, — произнесла она. — И не один раз. Я всё рассказала.

— Пожалуйста, — почти прошептал Клим. — Поверьте, мне очень, очень жаль и небезразлично…

Одна из моделей, осмелев, направилась к гробу, неожиданно всхлипывая.

— Хорошо, — кивнула Вера. — У Эрики есть мои координаты…

За первой потянулись и остальные коллеги покойной Татки. Гроб окружили, оттесняя Клима. Показалось, что девушки сделали это специально. Каким-то шестым чувством он понял: они не доверяют ему. Подозревают в причастности к смерти Татки и пытаются оградить уже мёртвую девушку от её убийцы.

Клим попятился на выход, пасуя перед этой молчаливой стеной осуждающего горя, но на улице у прощального зала его подстерегал неприятный сюрприз в виде парочки телекамер и тройки диктофонов. Татка не была известной, и очевидно, как говорила Эрика, через несколько дней все об этом забудут, но гибель модели сейчас — прекрасный сюжет для прессы. Красивый и кровавый. Хрупкая девушка, маньяк-фотограф и множество ножевых ранений. Что может быть горячее?

Одного из операторов за камерами Азаров смутно помнил — встречались на совместных съёмках, остальные были какие-то совсем зелёные и незнакомые.

— Вы последний, кто…

— Почему скрываетесь…

Клим, пойманный врасплох, остановился, поймал взгляд знакомого оператора.

— Я не…

Тут же вздыбились диктофоны и микрофоны, отрезая от внешнего мира. Раньше Клим был тем, кто бесцеремонно пихает камеру в чужие лица, заботясь только удачным ракурсом. Оказавшись по другую сторону баррикады, он почувствовал, как это неприятно.

— О, я отвечу, — Эрика возникла, как всегда, вовремя, загораживая его, оттесняя на второй план. — Клим накануне трагедии снимал погибшую модель в заброшенном доме, и…

Пока она брала огонь на себя (операторы тут же переключились на её фотогеничное лицо и уверенный голос), Клим проскользнул к воротам. Загородившись неизменным кофром, ловко увернулся от парочки кинувшихся к нему журналистов, которые прибыли только что, и надёжно забаррикадировался в минивэне.

С Эрикой перед отправкой на кладбище не удалось переговорить, она села с моделями в общий автобус, когда гроб загрузили в катафалк. На кладбище Клим не рискнул выйти из машины, наблюдал за церемонией издалека, пока Эри легонько не постучала в стекло.

— Ну, перекусим, и в студию? — предложила она, забираясь в салон.

Татка навеки осталась в берёзовом шелесте бескрайнего покоя. Народ собрался ехать на прощальный обед.

— Извини, — ответил Клим. — Я не поеду на поминки, сама понимаешь. Кстати, как прошло?

Он имел в виду интервью. Эрика кивнула.

— Нормально. Даже хорошо. Я подкинула пару интересных идей, за которые эти акулы пера непременно ухватятся.

— Делай, как знаешь, — махнул рукой Клим. — Главное, чтобы меня не трогали. Встретимся часика через…

Он помедлил секунду.

— Через три, хорошо? Созвонимся?

— Ты странный такой стал, — вдруг тихо ответила Эрика. — Никогда у тебя не было дел, о которых я не знаю.

— Ерунда! Просто я должен заскочить в одно место, совершенно неинтересное, да и точно не знаю, где оно. Сколько там понадобиться кружить, пока не найду⁈ Тебе оно надо?