Молдра остановилась в полутора шагах впереди, опёршись на древко копья так, словно оно держало её от падения, а не просто служило оружием. Она щурилась на солнце, которое только что выбралось из-за хребта, и этот жест был невольным, почти детским, совершенно не вязавшимся с её обычной собранностью. Свет был злым, несмотря на всю свою красоту, резким и бьющим по глазам после полумрака расщелины, где мы ночевали. Снег на камнях вокруг заискрился не просто белым, а каким-то внутренним, стеклянным блеском, будто каждая крупинка вдруг обнажила свою хрустальную суть, и глядеть на это было больно даже через прищуренные веки.

— Ты хотел фактов, — сказала она, даже не поворачивая головы в мою сторону, сохраняя лицо обращённым к свету, который делал её серые глаза совершенно бесцветными. — Факты таковы, что за нами наблюдали ночью. Мы видели следы одного, но их могло быть и несколько, и гораздо больше. Где они сейчас — неизвестно. Зачем наблюдали — неясно. Насколько хорошо вооружены — тоже. Но судя по камням для пращи, которые мы нашли, предпочитают вести дела издали. Это уже кое-что.

Я выпрямился, чувствуя, как позвоночник с хрустом возвращается в рабочее положение после ночи на камнях, и поправил ремень сумки.

— Немало, — согласился я, разминая затёкшие пальцы, которые всё ещё помнили хватку шеи камнеспина. — Только мне от этого знания холоднее не становится.

— Тогда надо подниматься выше, — ответила Молдра таким тоном, как будто решение было принято ещё до того, как я открыл рот, и сейчас она просто констатировала непреложный факт природы. — Там меньше жизни, меньше запахов, меньше мест, где можно спрятаться. Для преследователя это плохо. Для нас, если использовать местность как должно, это хорошо.

Я посмотрел вверх, туда, где склон действительно переходил в голые серо-белые ребра горы, уходящие в такую высоту, что дыхание сбивалось уже от одного взгляда. Красота эта была откровенно смертельной, из той категории, что быстро и безжалостно объясняет двуногому существу, что рождённый ползать летать не должен, и я почувствовал, как внутри всё сжалось от противоречивого чувства, где смешались восхищение и инстинктивный страх.

— Для нас хорошо — когда мы не замерзаем, не голодаем и не срываемся вниз вместе со всей философией, — заметил я, стараясь говорить ровно. — Выше мы просто начнём тратить силы на борьбу с холодом. Здесь хоть кусты есть, вода в жидком виде, какая-никакая живность, укрытия. А там — камень, ветер, лёд, снег и очень торжественная кончина, после которой нас найдут только весной… Если повезёт.

Её светлые брови чуть двинулись вверх, и я заметил, как в уголках её рта мелькнуло что-то похожее на сдерживаемое раздражение, смешанное с оценкой.

— Люди удивительно много думают о желудке, — сказала она, и в этой фразе прозвучало не столько презрение, сколько констатация странного для неё факта.

— Потому что желудок, как ни странно, один из главных участников выживания, — ответил я, поправляя воротник, в который залезал холодный воздух. — И ещё потому, что ты сама вчера на ночёвке дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Так что не надо сейчас делать вид, будто ты питаешься одной лишь идеей превосходства над материей.

На секунду мне показалось, что она сейчас огрызнётся всерьёз или отпустит злую колкость, но Молдра только поджала аккуратно очерченные губы, сжала пальцы на древке копья сильнее, чем требовалось, и отвела взгляд в сторону.

— Выше безопаснее, Айвенго, — повторила она, но теперь в её голосе исчезла та величавая окончательность, что была прежде, и появилось нечто похожее на сомнение. — Но да, выживать там будет сложнее.

— Вот именно, — я кивнул, чувствуя, как ветер треплет волосы, и стараясь удержать равновесие на наклонной плоскости. — Значит, не вверх, а по склону. Давай держать эту высоту, не лезть в снег по грудь и не спускаться назад в мокрую зелень, где нас быстрее найдут по запаху и следу. Идём траверсом, смотрим, что впереди, и если увидим нормальное место для стоянки — тогда решим по месту и обстановке, что дальше делать.

Она помолчала, и я заметил, как в её взгляде мелькнуло что-то похожее на внутренний спор, где боролись две её привычки: первая — считать себя существом, которое заведомо понимает больше, и вторая — не спорить с рабочим решением только потому, что придумано оно не ею. Ветер на мгновение утих, словно поджидая её ответ.

— Хорошо, — сказала Молдра наконец, признавая, что логика моя выдержала проверку. — По склону так по склону. Мысль разумная.

— Надо же, — вздохнул я, чувствуя, как напряжение в плечах слегка отпускает. — Я прямо почувствовал, как на меня снизошло благословение высшего существа.

— Не обольщайся, Айвенго, — она уже двинулась вперёд, выбирая камни, на которые ставить ногу, и её голос донёсся мне спину, разбиваясь о ветер. — Я просто не хочу вытаскивать твой окочаневший труп из сугроба через два дня.

— Видишь? — я поспешил за ней, ступая туда, куда она ступила, и чувствуя, как под подошвами скользит мёрзлая осыпь. — А говоришь, заботы в тебе нет.

— Это не забота, — она перешагнула через небольшой снежный валик, не оставив на нём следа. — Это инвестиция в живой щит из низшего существа.

— Даже не представляешь, как приятно быть оценённым по достоинству, — буркнул я, но внутри меня тепло расплылось странное, почти домашнее чувство, рождённое этой её колкостью, которая уже стала для меня понятнее, чем любая нежность.

Мы двинулись в путь, перебрасываясь фразами, которые ветер уносил прочь ещё до того, как они успевали долететь до адресата, стараясь держаться там, где камней было больше, чем снега. Идеальные белые пласты выглядели заманчиво и даже празднично, но оставлять на них прямую цепочку следов мне не хотелось ни в малейшей степени. Слишком уж явным и наглядным получался указатель для любого, кто решил бы нас искать. Вот, мол, прошли двое идиотов, вот их чёткий след, догоняйте скорее. Поэтому мы шли по выступам, по серым, обветренным плитам, по полосам мёрзлой осыпи, кое-где перешагивая через пятна снега, кое-где обходя их дугой, и каждый шаг делался с осторожностью, с которой человек ступает по краю пропасти.

Солнце тем временем поднималось выше, отодвигая тени от скал и заставляя мир, который с рассветом казался хрупким, ледяным и откровенно недружелюбным, понемногу оттаивать. Не по-настоящему, конечно, не в том смысле, что стало тепло, но достаточно, чтобы снег на камнях закапал тонкими струйками, а жёсткая трава, местами пробивавшаяся сквозь наст, перестала выглядеть совсем мёртвой. После ночи, костра, горячей похлёбки и пусть короткого, но всё-таки сна я и сам чувствовал себя заметно лучше, чем мог бы. Тело по-прежнему ныло в десятке мест, плечо напоминало о скальнике при каждом неосторожном движении, бок отзывался тупой, глухой болью, если я слишком резко поворачивался, но общая муть, туман усталости из головы ушла, словно ветер выдул её через уши. Внутри даже появилось что-то вроде тихого, рабочего подъёма — не радости, нет, ничего такого светлого, просто того самого ощущения, когда организм решил, что раз вчера не умер, значит, можно ещё поработать.

Я остановился на выступе, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы, и невольно огляделся. Вид открывался такой, что даже моя привычка искать в любой красоте подлянку и готовиться к худшему на миг дала сбой. Воздух был чистый, до невозможности прозрачный, словно его выстирали и выгладили, пики вокруг сияли острыми гранями, как вычищенные ножи, внизу между скалами блестели ленты талой воды, убегающие куда-то в неведомые долины, а дальние гребни, уходящие один за другим в голубую дымку, тонули в спокойствии таком глубоком, что на мгновение показалось, будто здесь и впрямь можно было жить, а не только бегать, прятаться, резать друг друга и считать Очки Системы.

— Если убрать мелкие неудобства вроде погони, холода, голода и потенциальной лютой погибели, — сказал я, сам не заметив, что заговорил вслух, потому что тишина горная как будто требовала голоса, — то здесь, между прочим, очень даже ничего. Виды впечатляют…

Молдра шла на полшага позади, как и привыкла, держа копьё не на плече, а в руке, уже не так напряжённо, как утром, когда мы только выбрались из расщелины, но по-прежнему готовая в любой момент перейти из походного режима в боевой, и я знал, что её глаза всё это время сканировали склон, а не любовались пейзажем. Она коротко взглянула по сторонам, её взгляд пробежал по мне, по камням под ногами, по дальним вершинам, и отозвалась безо всякой интонации:

— Именно так чаще всего и умирают. Когда начинают любоваться видом вместо того, чтобы смотреть, откуда прилетит стрела.

— Спасибо, что не даёшь мне окончательно срастись с поэзией, — сказал я, и в моих словах звучала не обида, а скорее благодарность за эту её неумолимую привязанность к реальности, которая была для меня сейчас важнее любых красивых слов.

— Делаю всё, что в моих силах, хомо, — ответила она, и я услышал в её голосе едва уловимую усталость, которая не имела отношения к физическим нагрузкам.

Я помолчал ещё немного, прикидывая, куда нам дальше, потом кивнул на гребень, который возвышался немного правее от нашего пути. Он поднимался не очень высоко, может быть, на сотню метров выше нашего текущего положения, но оттуда можно было бы наконец посмотреть вперёд по-человечески, а не как ползущая по склону мокрица, которая видит только следующий камень.

— Давай туда, — сказал я, указывая рукой в сторону гребня. — Если уж и выбирать, куда нам дальше брести, то лучше не наугад. Поднимемся вон на тот уступ, осмотрим окрестности, думаю, что с него будет видно, что там за гребнем, и не ведут ли туда тропы, которыми мы могли бы воспользоваться.

На этот раз Молдра не спорила, даже не вздохнула, как обычно делала, когда я предлагал что-то, что требовало лишних усилий. Она только кивнула, и я понял, что спорить с мыслью о разведке даже её высокомерному внутреннему существу было трудно, потому что информация сейчас стоила дороже сил.

Мы взяли правее и начали подниматься к гребню, по-прежнему выбирая камни и твёрдую землю, избегая снежных настов, которые здесь лежали ровнее, чище, и я несколько раз ловил себя на том, что специально ставлю ногу туда, где ветер уже сорвал тонкий верхний слой и оголил шершавый камень, прикидывая, как бы не оставить дорожку из следов. Чем ближе мы подбирались к гребню, тем сильнее ветер бил в спину, уже не просто унося звуки, а вылизывая из пространства всё лишнее, оставляя только солнце, снег и этот медленный, изнуряющий подъем.

И когда мы наконец выбрались наверх, я на секунду просто замер, присев на одно колено, чтобы перевести дыхание. Не от усталости, хотя ноги и горели, а оттого, что открывшийся вид завораживал. За хребтом лежала долина. Неширокая, не сказать чтобы особенно зелёная, но после серого, каменного, разодранного склона, по которому мы шли, она казалась почти обещанием, почти оазисом. Внизу, метрах в трёхстах, бежал ручей — быстрый, звонкий, белый по краям от пены. Возле него, чуть в стороне от воды, стояла избушка. Небольшая, приземистая, срубленная из тёмных брёвен и обложенная дёрном, с низкой покатой крышей, на которой местами ещё лежал снег. И ладно бы она просто стояла, как заброшенная стоянка. Из короткой трубы над ней поднималась тонкая ровная струйка дыма.

Красота пейзажа, которая ещё секунду назад завораживала, сломалась в тот же миг, как только я это увидел. Не исчезла, нет, но сразу отошла на другой план, превратившись из «здесь можно жить» в «здесь кто-то живёт прямо сейчас».

Молдра заметила избушку раньше меня. Вернее, не совсем так. Тёмная эльфийка заметила её до того, как позволила себе хоть на секунду расслабиться и посмотреть на виды. Я же успел сначала вдохнуть полной грудью холодного воздуха, полюбоваться картинкой, представить какую-то ерунду про жизнь в горах, уединение и чистоту, и только потом увидеть то, что должно было броситься в глаза сразу, если бы я не расслабился. Она не сказала ни слова. Просто, стоя чуть левее меня, беззвучно указала мне вниз остриём копья.

— Вижу, вижу, — пробормотал я, опускаясь пониже за камень, чтобы не выделяться на фоне неба.

— Тогда не смотри на неё как на подарок, — сказала Молдра, и её голос стал жёстким, металлическим. — Это проблема.

— Всё зависит от того, кто внутри, — ответил я, продолжая наблюдать за домиком.

— Именно, Айвенго, — она повернулась ко мне, и в её серых глазах мелькнуло холодное, оценивающее напряжение. — Мы этого не знаем. Это и есть проблема.

Я присел за камень, прикрываясь им, и ещё раз посмотрел на домик, на ручей, на редкие тёмные кусты по склонам долины. Место для заимки было выбрано толково и с умом. Здесь тебе и вода рядом, и подходы видны со всех сторон, с одной стороны крутой склон, с другой — открытое место, где чужого заметишь за версту.

— Можно обойти стороной, — сказала Молдра, и в её голосе снова прозвучало то самое стремление миновать неизвестность, которое я уже начинал узнавать. — Продолжим двигаться по горам. Скроемся. Переждём. Если нас ищут, то дом с дымом — это либо их точка, либо нет, но в любом случае это может быть не менее опасно, а может и более.

Я покачал головой, чувствуя, как внутри меня поднимается глухая усталость от бесконечного бегства.

— А можно и дальше бродить по этим камням, как партизаны, до тех пор, пока мы всё-таки сами не влезем в чью-то петлю, потому что идём вслепую, не зная, что происходит вокруг, — ответил я, и в моём голосе прозвучало не просто желание спорить, а глубокая усталость от неизвестности. — Нет. Я так больше не хочу. Мы бежим уже сколько дней, и каждый раз мы натыкаемся на неприятности именно потому, что не знаем, кто здесь хозяин, где безопасно, а где нет.

Она повернулась ко мне полностью, и в её взгляде мелькнуло то холодное раздражение, которое всегда появлялось, когда я начинал упрямиться, не соглашаясь с ней сразу.

— Это напрасный риск… — возразила Молдра, и это звучало как обвинение.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как сам себя накачиваю всё сильнее, как слова несутся сами, несмотря на здравый смысл, который кричал, что она права. — Я просто не люблю, когда неизвестность лезет ко мне, а я делаю вид, что не замечаю. Если меня жизнь хоть чему-то научила, так это тому, что главное — информация. Не сила, не гонор или стройные планы, а информация. Когда ты не знаешь, кто рядом, откуда придёт удар, кто здесь живёт и что вообще происходит вокруг, ты уже наполовину труп, просто ещё не в курсе. Мы с тобой с самого начала только и делаем, что бежим наощупь. Не знаю как ты, а я уже устал от этого бегства.

Она молчала, и я продолжил, чувствуя, что должен дожать и убедить её, потому что в глубине души я знал, что прав, даже если это опасно:

— Мы знаем, что за нами возможно идёт погоня. Мы знаем, что за нами следили этой ночью. Мы знаем, что здесь кто-то ходит в обуви и использует пули для пращи. И они же ночуют в скальных щелях. Теперь мы видим дом с дымом. Это не просто риск, а шанс наконец-то собрать цельную картину происходящего, ну или хотя бы её часть. Кто здесь живёт. Кто смотрел за нами. Как тут вообще устроено всё вокруг. Если мы и это обойдём стороной, то останемся теми же двумя перепуганными беглецами на склоне, которые надеются, что их не найдут, пока не замёрзнут.

Молдра слушала, не перебивая, её лицо было каменным, но я заметил, как её пальцы постукивают по древку копья в каком-то своём ритме. Потом она чуть наклонила голову, и я понял, что спор у неё внутри закончился, что она взвесила мои слова и нашла в них смысл, даже если он ей не нравился.

— Ты слишком любишь лезть в пасть неизвестности, — сказала она, но уже без прежней резкости.

— Я просто не люблю, когда неизвестность лезет ко мне, — повторил я, и в этот раз мой голос был тише, убедительнее.

Она резко выдохнула через нос и кивнула, и этот кивок был тяжёлым, полным понимания всех рисков.

— Хорошо, Айвенго, — сказала она. — Давай посмотрим. Но если там хотя бы намёк на перевес сил не в нашу пользу, уходим сразу. Без твоих импровизаций и героических вызовов.

— Никаких импровизаций! — слишком поспешно и честно соврал я, чувствуя, как сердце забилось быстрее от предстоящего.

— Вот именно это меня и настораживает больше всего, — ответила она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на улыбку, но сдержанную и напряжённую, чтобы считаться настоящей.

А я поймал себя на мысли, что мог бы и не стараться что-то скрывать. Ведь её не обманешь, вернее, её умение чувствовать ложь сделает любое враньё бесполезным сразу.