— А что с ценой в ОС? — спросил я, и в голосе мелькнула та привычная осторожность, с какой я некогда расспрашивал о деньгах, когда знал, что остаток на счету — копейки, а платить всё равно придётся. — Попробовать улучшать дальше?

Я ткнулся взглядом в системное окно, что висело где-то на периферии зрения, и почти сразу отыскал нужную строку среди привычного набора цифр и букв. Они уже начинали казаться почти родными — как когда-то казались цифры в бухгалтерских отчётах, только теперь значили не прибыль и убытки, а то, от чего зависела жизнь.

— Сто Очков Системы…

Пробормотал я эту цифру про себя, и она отозвалась в груди странной тянущей тяжестью, будто все средства уже мысленно потрачены, а услуга ещё не получена. Жаль, что не в рассрочку. Это ж скольким камнеспинам шеи свернуть нужно…

— Вот именно, — сказала Молдра, и в её голосе не было ни удивления, ни сочувствия, только сухая уверенность, с какой она произносила всё, что касалось законов этого мира и его правил. — Система предсказуема, но своего не упустит. Во вторую ступень надо будет вложить сто ОС, в третью — сто пятьдесят, в четвёртую — двести, в пятую — двести пятьдесят.

Я кивнул и на секунду завис, прикидывая в уме, как некогда прикидывал стоимость аренды склада или размер взятки, чтобы груз наконец пропустили. Только здесь всё было честнее: никакой отсрочки, никаких обещаний перезвонить, никакой болтовни про то, что мы же люди и как-нибудь договоримся. Хочешь стать сильнее — плати. Нет очков — иди лесом, то есть в моём случае в горы. Мне захотелось спросить, что будет после пяти ступеней, но костёр сам себя не разведёт, а любопытство, как я уже убедился, сытости не даёт.

Пришлось вернуться к насущному. Я вытащил меч, выбрал плоский камень у входа в расщелину — тот, что лежал у пятна старой золы, покрытый тонким слоем пепла и влаги, — и принялся высекать искры. Молдра подкладывала сухие волокна и ломкий кустарник, и я заметил, как её пальцы, привычные к древку копья, неуверенно перебирали хрупкие веточки, словно это было не её дело. В этой неуверенности было что-то трогательное, если бы она позволяла себе такие определения. Через несколько ударов стали о камень искры всё-таки ухватились за труху. Сначала робко, едва заметно в полумраке расщелины, потом увереннее, словно огонь сам решил, что ему здесь место, и через минуту в расщелине уже трещал костёр. От одного его вида мне стало лучше почти так же, как от любой победы, и это было даже смешно. Завалить хищника голыми руками, сломать ему шею в клинче, выжить там, где по всем правилам должен был погибнуть — и всё равно ощутить настоящее облегчение только когда занялись сухие ветки. С другой стороны, замёрзнуть насмерть можно и при плюсовой температуре.

Потом началась проза жизни. Я достал окорок, оставшийся от горного рогача, и присел над мясом, стараясь работать аккуратнее, чем на склоне, где всё делалось на скорости и с оглядкой через плечо. Каждый звук тогда казался предвестником новой опасности. Системный меч для такого дела годился, но именно что годился, а не предназначался: лезвие длинновато для тонкой работы, рукоять не ложилась в кисть как нож, кость отталкивала сталь с непредсказуемым упорством, жилы прятались под слоем жира. Очень скоро я понял, что даже у разделки туши есть свой неписаный круг унижения для новичков, своя школа неумелости, которую невозможно обойти, только пройти. Молдра сидела напротив, подбрасывая в огонь ветки, и время от времени бросала отстранённые взгляды, словно смотрела на процесс, а не на человека. Так обычно смотрят те, кто заранее знает, чем всё закончится, но не спешит вмешиваться — не из вредности, а потому что некоторые вещи человек обязан испортить сам, иначе не поймёт, почему всё именно так.

И закончилась эта наука предсказуемо. Лезвие соскользнуло с влажной жилы, ударилось о камень у самой золы, и в темноте коротко вспыхнул сноп искр. Свет ударил в глаза, вычеркнул всё лишнее, и именно в этот миг, когда зрение ещё не приспособилось, когда всё казалось вывернутым наизнанку, я увидел у дальней стены нечто чужое этой щели, то, что не должно было здесь лежать.

Под слоем старой золы и каменной пыли, почти слившись с цветом камня, лежал полуистлевший кожаный рюкзак. Весь сжатый, перекошенный, потерявший привычную форму, будто брошенный здесь давно, а потом время не спеша доедало его, разжёвывало кожу, высасывало влагу, пока не оставило один упрямый, почти неузнаваемый контур. Рядом, чуть в стороне, темнела кучка небольших камней почти круглой формы — слишком правильных для случайных обломков, слишком гладких для горной породы, слишком удобных для руки.

Я замер с клинком в одной руке и полуразделанным окороком в другой. Кивнул туда раньше, чем успел сложить мысль в слова — просто механически, по древнему инстинкту, что заставляет человека обращать внимание на следы чужого присутствия.

— Вон… Смотри. Это ещё что такое? Видишь?

Молдра прищурилась, подалась вперёд, и лицо её преобразилось. Сначала эльфийка просто всматривалась, как всматриваются в темноту, пытаясь отличить форму от случайных теней, потом взгляд стал цепким и собранным. Это был взгляд охотника, оценивающего след, а следом в нём мелькнуло редкое для неё выражение, которое можно было назвать удивлением, если бы она позволяла себе такие слабости.

— Вижу, — сказала она, и голос стал ниже, осторожнее. — То, что сюда иногда заходят, и так было ясно по старому кострищу. Теперь ясно, с какими целями.

— С какими?

Она кивнула на круглые камни.

— Это снаряды для пращи. Пули называются. Кто-то ночевал здесь до нас. И пришёл не с пустыми руками. Это охотники.

Увы, рюкзак оказался пуст. Мы сидели у костра, и тепла его не хватало, чтобы разогнать холод, что подкрадывался со всех сторон — из камня, из воздуха, из земли, пропитанной влагой и вечной сыростью гор. Я отчистил одежду после боя с камнеспином, но она выглядела почти так же, как моя старая — лохмотья, которые можно было назвать одеждой только с натяжкой. Естественно, что тепла это не добавляло. Молдра тоже дрожала, хотя скрывала это за привычной маской равнодушия, и я понял, что нам нужно не просто греться, а как-то пережить ночь, не превратившись в ледяные статуи к утру.

Мы набирали снег в котелок, который она достала из бездонной сумки, и я смотрел, как она дозированно подаёт в него ману — небольшими порциями, щедрыми, но не расточительными, словно каждая капля была на вес золата. Вода закипала быстрее, чем на обычном огне, и запах мяса, брошенного в котелок, наполнял расщелину таким сытным ароматом, что на мгновение забывалось всё остальное — и холод, и чужой рюкзак у стены. Мы ели и пили бульон, держа посуду обеими руками, впитывая тепло ладонями, и от сытости и наполненности всё казалось не таким мрачным. Молдра сказала что-то сухое про мою технику разделки, я ответил ещё более сухим про её навыки разведения огня, и это всё было уже почти по привычному тепло. Это уже можно было назвать полноценным товариществом, если бы мы позволяли себе такие слова.

Мы сидели у потрескивающего костерка и любовались на то, как ночь опускается за пределами расщелины, на то, как горы погружаются в темноту, как звёзды проступают на чернильном небе. И это было красиво и величественно. Где-то вдалеке волк выдохнул в ночь одинокий, протяжный вой — не зов, а скорее приветствие холоду, признание власти тьмы. Молдра на мгновение замерла, прислушиваясь, потом снова принялась есть.

А когда совсем стемнело, решили спать. Я призвал меч, и он привычно материализовался в руке — тяжёлый, холодный, верный. Вышел к деревьям и нарубил веток, мягкого лапника, что пах хвоей и смолой, и принёс обратно, укладывая подстилку у костра и подальше от входа, чтобы чувствовать его тепло. Молдра смотрела на это со странным выражением, которое я не смог определить — не одобрение или удивление, скорее что-то среднее, будто она видела в моих действиях черту, которую не ожидала найти.

— Спи первой, — предложил я, отступая к противоположной стене, где намеревался провести часть ночи, держа оружие наготове.

Она помолчала, глядя на меня, и в её глазах читалось нечто, что я не сразу понял. Тени от пламени скакали по каменным стенам, и на мгновение она показалась моложе, чем обычно — не воительница с копьём, а просто женщина, уставшая от холода.

— Мне холодно, — сказала она наконец, и голос был не тот, которым обычно говорила: не резкий, не отстранённый, почти тихий. — Я не усну так.

— Придвинься поближе к костру, — предложил я, кивая на тлеющие угли. — Или можно выкопать яму, скинуть туда угли, насыпать земли сверху. Греть должно до самого утра.

— Ты меня не понял, — сказала она, и в этих словах не было обиды, только констатация и ожидание.

Я правда не понял, а потом, ка-а-ак понял. Хотя, скорее даже не понял, а почувствовал — тем же инстинктом, что заставляет зверей сворачиваться калачиком в норе, чтобы сохранить тепло. Я подошёл, лёг рядом, и она прижалась ко мне, как к источнику тепла. Я обнял её, чувствуя, как дрожит тело, как напряжены мышцы тёмной эльфийки, как она всё ещё готова в любой момент вскочить, схватить копьё, вступить в бой. Но постепенно дрожь стихала, напряжение уходило, и она засыпала в моих объятиях, но не как женщина или возлюбленная, а как воин, который наконец позволил себе расслабиться. Потому что уверен в товарище, который дежурит рядом. И никакой романтики.

Я лежал и смотрел в потолок расщелины — невидимый в темноте, но ощутимо близкий. Тело Молдры теплело, привыкало к моему присутствию, её дыхание выровнялось, стало глубже. Я чувствовал каждое движение её груди, каждый вздох, и это было странно — не эротично, а скорее… ответственно. Как будто я держал в руках что-то хрупкое и ценное, что доверили мне на время, и не имел права уронить.

Где-то за пределами расщелины ветер начал набирать силу, свистел в щелях гор, приносил запах снега и чего-то далёкого, неведомого. Я вслушивался в темноту, различая отдельные звуки. Хотелось просто лежать, чувствовать чужое тепло рядом и знать, что сейчас, в этот момент, мы оба живы. Внезапно, поймал себя на мысли, что несмотря на, все опасности, испытания и боль, что уже выпали на мою долю, я чувствую себя… Легко. Намного легче чем за многие годы проведённые в относительном комфорте своей прошлой жизни.

На следующее утро я проснулся от запаха жареного мяса. Молдра уже развела огонь заново или, скорее, поддержала тлеющие угли и жарила куски на прутьях. Я лежал ещё несколько секунд, впитывая это ощущение: тепло, запах, голос пламени и странное, неловкое чувство платонической близости, что оставалось после ночи. Молдра не обернулась, но я знал, что она знает о моём пробуждении — эльфийское восприятие, или просто привычка воина чувствовать каждое движение в пространстве.

— Доброе, — сказал я, и голос вышел хриплым от сна.

— Уже позднее, — ответила она, не оборачиваясь. — Солнце встало час назад.

Я выбрался из расщелины, чтобы ответить на зов природы. Закинул всю одежду в пространственный перстень — она была пропитана запахом дыма, пота, крови, и мне хотелось почувствовать себя чистым, хотя бы на мгновение. Растёрся жгучим и колючим снегом, убирая грязь с кожи, волос и тела, чувствуя, как крошки льда тают на груди, стекают по спине, оставляя мокрые следы, которые тут же начинают испаряться. Оделся в очищенное и бросил взгляд по сторонам, привычно оценивая пространство, ища признаки опасности или следы движения.

И увидел…

Возле входа в нашу расщелину, на снегу, что за ночь покрыл всё равномерным, почти идеальным слоем, тянулась цепочка свежих следов. То, что это не наши следы, было очевидно. Мы выходили с другой стороны, к деревьям, — эти вели откуда-то снизу, со стороны склона, подходили почти к самому входу. Тот, кто их оставил, остановился, потоптался и вернулся по своим же следам. Кто-то был здесь ночью, просто посмотрел. Проверил. Оценил.

Я замер, чувствуя, как кровь отступает от лица, уступая место ледяному ощущению в животе. Следы были небольшие — детские, почти, если бы не глубина и чёткость отпечатков. Обувь. Кто-то в обуви ходил по снегу, подходил к нашему убежищу, стоял там, где я мог бы его услышать, если бы не спал так крепко. И ушёл, не оставив ничего, кроме этих молчаливых знаков.

Я вернулся в расщелину, и мой вид, должно быть, что-то выдал, потому что Молдра сразу отложила прутья с мясом и поднялась, готовая к действию. Копьё оказалось в её руке так быстро, что я не заметил, как она его призвала.

— Кто-то был ночью почти у самого входа, — сказал я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предчувствия. — Внутрь не заходили, просто смотрели.

Мы вышли вместе, и она присела у следов, изучая их так, как изучала следы местных баранов. Пальцем коснулась отпечатка, оценила глубину, форму, направление. Её лицо было сосредоточенным, почти отстранённым — та маска, что надевала, когда дело касалось опасности.

— Не высокий, — сказала она наконец. — Как ты.

— Нормальный у меня рост, — возразил я автоматически, хотя мысли были далеко.

— Не высокий как ты, — уточнила она, не поднимая глаз. — Ещё ниже. Где-то на полголовы ниже меня. И это кто-то с двумя ногами.

— Это не зверь?

— Если звери научились носить обувь, то может и зверь, — улыбнулась эльфийка, но глаза остались серьёзными. — Нет. Это что-то разумное и осторожное. Стояло долго — видишь, как потопталось? — она указала на следы. — Слушало. Ждало. Потом ушло, не рискнув с нами связываться.

— Нас обнаружили? — спросил я, и вопрос повис в воздухе, потому что ответ был очевиден.

— Думаешь, это кинокефалы? — спросила она в ответ.

— Точно нет. — Она покачала головой, и в голосе не было сомнения. — Они крупнее. Тяжелее. Следы были бы глубже, форма другая. Кроме того, обуви они не носят.

Мы посмотрели друг на друга, и в этой паузе между словами всё стало ясно без объяснений: здесь оставаться больше нельзя. Место, что казалось убежищем, уже было помечено, уже было чужим, уже было опасным. Я оглянулся на расщелину — на тлеющий костёр, на остатки мяса. Всё это казалось теперь иллюзией безопасности, ловушкой, в которую мы сами себя загнали.

— Надо уходить, — сказал я.

— Мы вроде и не собирались оставаться, — ответила она, и в голосе снова появилась та сухая, почти насмешливая нотка, с какой она обычно говорила об очевидных вещах.

Мы вернулись к костру, доели мясо, собрали вещи — быстро, но не торопясь, по привычке, что уже вырабатывалась между нами. Я согревался у огня, чувствуя, как тепло разгоняет ночную дрожь, и снова вернулся к теме, не дававшей покоя с тех пор, как изучил карту. Система, ранги, ступени — всё это казалось теперь ещё более насущным, когда за спиной чужие следы.

— Допустим, — сказал я, обращаясь к Молдре, что упаковывала котелок в сумку, — я хочу эту способность раскачать. Что мне делать? Просто сидеть и представлять, как тепло по костям идёт?

Она пожала плечами, не оборачиваясь:

— Примерно. Это как зарядка для внутренностей. Будешь практиковаться каждый день — через год почувствуешь разницу. Только надо, чтоб циркуляция была, а она у тебя уже есть.

Я почувствовал странное облегчение. Рутина. Повторение. Ежедневная работа, что не даёт мгновенного результата, но копит его где-то в глубине, незаметные и неумолимые изменения. Это было знакомо. Это было почти как жизнь до Системы — все те годы, когда я таскал мешки, когда считал каждую копейку, когда знал, что волшебных решений не существует, есть только труд, терпение и время. И как ни странно, это и успокаивало. В мире, где всё менялось слишком быстро, а тело переставало быть своим, появилось нечто постоянное. Сиди на месте, тренируйся, не рыпайся. Вот только… Я бы и рад не рыпаться. Кто же мне даст сидеть на месте и спокойненько тренироваться.