Сперва я решил, что за тонкой каменной перемычкой, отгораживающей мой штрек от соседнего, шевелится человек, и эта мысль была до того обнадёживающей, что я замер, боясь в неё поверить. Я так решил не потому, что звук походил на человеческий, а оттого, что в моём нынешнем положении мозг, пусть даже вполне рабочий и уже не совсем одуревший от голода, инстинктивно цеплялся за самый выгодный из всех возможных вариантов. Человек означал, по меньшей мере, возможность разговора, а цверг, к примеру, сулил бы уже и надежду на выход из этих проклятых нор. Любая разумная тварь, не принадлежащая к своре Рваного Уха, виделась мне крошечной, но спасительной щелью в монолите этой подземной безнадёги. За последние дни я до того наловчился считать повороты, смены караула и чужие повадки, что уже почти перестал удивляться собственной готовности радоваться любому шороху, донёсшемуся из темноты.

Я осторожно двинулся вдоль стены, стараясь ставить ноги не на сухой щебень, предательски хрустевший под подошвами, а на широкие плоские камни, что были втёрты в вековую пыль сотнями, а то и тысячами чужих ног. Свои бадьи я оставил у отвала, а коромысло аккуратно прислонил к стене таким образом, чтобы при нужде одним плавным движением подхватить его и сделать вид, будто просто возвращаюсь за очередной порцией породы, изображая из себя прилежного каторжника. Пространственный перстень привычной невидимой тяжестью лежал на пальце, Посох Алдара ждал своего часа в его хранилище, а я, словно последний идиот, шёл на неведомый звук с пустыми руками. Иногда лучший способ не спугнуть удачу заключается именно в том, чтобы не выглядеть готовым немедленно вогнать этот самый шанс по рукоять в ближайшую стену.

Шорох повторился, на этот раз отчётливее. За камнем с сухим шелестом сдвинулась мелкая порода, вслед за чем донёсся короткий, причмокивающий, жующий звук, и я замер, ощущая, как в животе снова поднимается уже знакомая сосущая пустота. Если там человек, размышлял я, силясь унять дрожь в коленях, то он по какой-то причине передвигается по соседнему штреку с грацией коровы на выпасе. Если там зверь, то он явно не из торопливых. А вот если там кинокефал, то я сейчас получу по голове во второй раз, чем окончательно докажу, что природа иногда напрасно возвращает некоторым людям сознание.

Я добрался до места, где старый ход делал резкий изгиб, и осторожно прижался плечом к холодной, влажной стене. Синеватый светящийся мох рос здесь гуще, чем в большинстве боковых ответвлений, и собирался неровными фосфоресцирующими пятнами по трещинам и сочащимся влагой впадинам камня. Света от него было ровно столько, чтобы не спутать стену с провалом, но любые детали приходилось вытаскивать из полумрака с усилием, напрягая зрение так, как напрягаешь слух, пытаясь разобрать шёпот за стеной. В тоннеле ощутимо пахло сыростью, застарелой пылью, прелым мхом и чем-то ещё — незнакомым, но отчётливо животным теплом.

Тогда-то я и увидел их.

Первое слово, которое выплюнул мой потрёпанный земной мозг, было «коровы». Уже через секунду я, конечно, понял, что ни одна нормальная земная корова так выглядеть не обязана и, будь у неё хоть капля самоуважения, немедленно подала бы в суд за подобное сравнение. Низкорослые, приземистые твари стояли в расширении соседнего тоннеля и неторопливо, с деловитым сопением, обдирали мох со стены широкими тёмными губами. В холке они едва доставали бы мне до пояса, а сложением больше всего походили на странную помесь маленького лохматого яка, упрямого ослика и комка свалявшейся грязной шерсти, которому кто-то ради злой шутки приделал витые, туго перекрученные рога. Их косматые бока подрагивали при каждом движении, короткие, но мощные ноги уверенно держали грузные тела на неровном каменном полу, а животы были заметно раздуты, как и положено травоядным, умеющим набивать себя растительной дрянью с утра до ночи и считать это полноценной жизнью.

Я долго, не шевелясь и почти не дыша, наблюдал за ними из-за поворота, хотя внутри меня всё зашевелилось куда активнее, чем эти мирные подземные мохоеды.

Мясо? Мясо… Мясо. Мясо!

Не возвышенная надежда на свободу, не мудрый цвергский проводник, не древний союзник из позабытых глубин, а просто восемь ходячих, тёплых, жирных ответов на вопрос, почему у меня уже который день живот пытается переварить сам себя. После омерзительной баланды из хлебного корня, каких-то костей и поварского презрения Рваного Уха вид этих коротконогих упитанных существ действовал на нервную систему почти непристойно. Я не был охотником в профессиональном смысле этого слова, не вырос в тайге с луком и дедовским ружьём и не умел по следу определять возраст зверя и политические взгляды его прабабушки, однако кое-какие выводы сделать смог. Эти твари совершенно не выглядели хищниками. В них не было ни гибкой кошачьей грации, ни настороженной работы плечами, ни той вечной готовности к броску, какая отличает любое существо, для которого мир состоит из добычи и конкурентов. Они просто жевали. Сосредоточенно и шумно отдирали мох с камня, втягивали воздух, время от времени переступая короткими ногами, чтобы добраться до очередного сочного влажного пятна.

Дикие животные на Земле, если у них в голове есть хоть один исправный предохранитель, обычно боятся человека. И правильно делают, потому что от этого двуногого беспокойного соседа по планете можно ожидать чего угодно, от селфи до копья в печень. Разумеется, я прекрасно знал, что земные правила в Барзахе работают примерно так же надёжно, как расписание пригородных электричек во время конца света, но всё равно поймал себя на спокойной, почти хозяйственной мысли. Восемь мирно жующих мох подземных коровок воспринимались моим изголодавшимся организмом не как угроза, а исключительно как источник белка, жира, костей, шкуры и, если очень повезёт, давно забытого морального удовлетворения.

С последним в моей жизни под Драконьим Хребтом было особенно туго.

Я осторожно присел, ещё ниже высовываясь из-за изгиба тоннеля. До ближайшей твари было метров двадцать, может, чуть меньше. Это было слишком далеко для уверенного удара, но в то же время слишком близко, чтобы долго раздумывать и надеяться, что стадо, проникшись моим обаянием, само ляжет ровными рядами и попросит разделать себя поаккуратнее. Метнуть Посох Алдара? Технически это было возможно. С моим навыком «Копьё Вечной Зимы» и системной адаптацией древковое оружие уже не ощущалось в руке чужой палкой, а вело себя куда послушнее любого другого бытового инструмента, с которым мне доводилось возиться на Земле. Но бросок оставил бы меня без оружия, а животное, получив железку в бок и не восприняв моих гастрономических намерений, могло утащить её в темноту. И тогда мне пришлось бы преследовать раненую добычу по незнакомым штрекам, без гарантии найти обратную дорогу, без права на долгое отсутствие и с отличной перспективой притащить на хвосте что-нибудь похуже кинокефалов.

Когда-то я слышал байку о том, как охотник шёл за раненым зверем сорок километров. Тогда эта история показалась мне одной из тех, что травят после третьей рюмки, когда собеседники уже достаточно добры, чтобы не проверять факты. Сейчас же она вдруг обрела пугающую практичность. Я не был готов сорок километров ползти на брюхе по древним цвергским кишкам за подземной мини-коровой, какой бы аппетитной она ни казалась. Особенно на голодный желудок, в кандалах и с рабочей сменой, которая могла в любой миг закончиться окриком надзирателя.

С другой стороны, если эти твари пришли сюда пастись, то где-то дальше должно было существовать место, откуда они явились. Пещера, боковой ход, старая вентиляционная шахта, трещина, ведущая к воде и мху, а может, и целая подземная полость, где есть жизнь и где псоглавые ещё не всё выжрали. Для меня это было уже не просто мясо. Это был шанс. Непонятный, шерстяной, пахнущий навозом и мокрой прелью, но всё-таки шанс, а шансы в таких ситуациях не игнорируют, если в голове у человека осталось хоть немного здравого смысла.

Правда, здравый смысл последние дни жил во мне на правах бедного родственника. Я его выслушивал, уважительно кивал, а потом всё равно делал какую-нибудь отчаянную глупость.

Я всё ещё прикидывал, как бы подобраться к ним поближе, когда всё стадо вдруг разом заволновалось.

Сначала одна из коровок резко вскинула голову, перестав жевать. Затем вторая коротко фыркнула и ударила копытцем по камню, и по всей этой кучной, косматой группе прокатилась волна такого явного и мгновенного беспокойства, что я и сам невольно напрягся. Они не смотрели в мою сторону. Всё их внимание было приковано туда, вглубь соседнего штрека, где синева мха постепенно сгущалась и тонула в густом, почти чёрном провале. А в следующую секунду вся лохматая компания сорвалась с места и побежала.

Для существ с такими короткими ногами они двигались поразительно быстро. Камень зацокал под копытами, шерстяные бока заметались в тусклом свете, качнулись рога, и восемь подземных коровок, ещё мгновение назад воплощавших собой мирный сельскохозяйственный идиотизм, понеслись прямо к изгибу, за которым я прятался.

Вот он! Ещё один шанс, который я не упущу.

Мысль не успела до конца оформиться, а тело уже сделало то, чему его последние недели учили Система, Молдра, голод и отчаянное желание не сдохнуть раньше времени. Посох Алдара одним холодным, тяжёлым рывком лёг в правую руку, материализовавшись из пространственного перстня. Я не стал его метать. Вместо этого я развернул корпус боком, упёр заднюю ногу в россыпь щебня для устойчивости и выставил остриё как раз туда, где, по моим расчётам, должна была пройти последняя, самая мелкая особь, отбившаяся от плотной середины стада. Удар вышел бы подлым, расчётливым, почти как на скотобойне, и меня это полностью устраивало.

Первые животные пронеслись мимо с таким грохотом, что со стен посыпалась старая каменная крошка. Одно из них задело меня шерстяным боком, и я почувствовал резкий запах мокрого меха, кислого дыхания и горячего животного тела. Второе мотнуло рогами так близко, что я инстинктивно отдёрнул голову, успев подумать, что даже травоядное, если попадёт этим витым украшением в висок, вполне способно закончить недолгую карьеру начинающего подземного охотника. А потом появилась последняя. Маленькая, ниже остальных, с сорванным от страха бегом и преступно открытой левой стороной.

Я прыгнул ей навстречу и ударил.

Остриё вошло под лопатку с тугим, мокрым сопротивлением, словно я проткнул плотно набитый мешок, за которым сразу начиналась горячая, живая, пульсирующая глубина. Удар пришёлся почти точно в цель. Сердце, лёгкое, крупный кровеносный сосуд — что-то из этой полезной внутренней архитектуры должно было оказаться на пути клинка, и в нормальном мире такого попадания хватило бы, чтобы животное рухнуло почти мгновенно. Но Барзах, как обычно, был щедр на поправки к нормальному миру. Корова издала высокий, жалобный крик, полный такого животного отчаяния, что у меня на секунду неприятно сжалось под ложечкой, а потом, вместо того чтобы умереть прилично и без лишних хлопот, рванулась вперёд, продолжая бежать и едва не вырвав Посох из моих рук.

Я успел провернуть древко и выдернуть оружие, но добыча пронеслась дальше, оставляя на камнях тёмную густую дорожку из пятен крови. Она не убежала далеко. Это я понял почти сразу по сбившемуся, захлёбывающемуся стуку копыт и тяжёлому, влажному хрипу, доносившемуся позади. Значит, удар всё же сделал своё дело. Оставалось только дожать.

И тут я вспомнил, что стадо бежало не от меня.

Я отскочил обратно за каменный выступ, прижал Посох к себе и замер так резко, что даже дыхание остановилось. Всё тело разом стало чужим, непослушным и оглушительно громким. Сердце колотилось в ушах с такой силой, словно какой-то умелец установил у меня внутри черепа африканский барабан и теперь с увлечением проверял, выдержит ли инструмент долгую и яростную партию. Грудь отчаянно просила воздуха, но я удержал вдох, силой воли уходя в уже привычную медитативную дисциплину, но внутреннее равновесие здесь было ни при чём, мне требовалось просто не сопеть слишком громко. Спасибо Системе, хоть где-то пригодилась духовная практика, кроме сомнительной возможности чуть лучше переносить побои.

Ждать пришлось недолго, но эти несколько ударов сердца растянулись так, будто кто-то решил вручную протянуть каждую секунду через ржавую мясорубку. В голове успело пронестись всё. Может это кинокефал-разведчик? Или забредший в наши штольни цвергский призрак из шахтёрских баек, или неведомая подземная тварь, для которой эти маленькие коровы — всего лишь закуска, а я, соответственно, забавный гарнир. Это мог быть и разумный охотник, которому я только что испортил добычу. Или… Пастух? Вот этот последний вариант не радовал особенно, потому что в подобных обстоятельствах разговор обычно начинается с фразы «ты какого рожна творишь с моей едой?», а заканчивается гораздо быстрее, чем того хочется.

Но из темноты мягко ступая материализовалась кошка.

Нет. Кошка — это когда пушистая зараза сожрала твою колбасу, уселась на чистую рубашку и смотрит на тебя так, будто ты сам во всём виноват. То, что двигалось по штреку упругой, мягкой, скользящей рысью, весило килограммов триста, если не больше, и при этом сохраняло такую текучую, бесшумную грацию, что мне стало окончательно ясно, почему стадо сорвалось с места без лишних обсуждений. Это была большая чёрная пантера, только подземная, широкая в груди, длинная в корпусе, с гладкой, лоснящейся шерстью, которая сливалась с провалами тени, и с тяжёлыми лапами, ступавшими по камню почти беззвучно. В скудном синеватом свете мха она казалась не животным, а вырезанным из самой темноты куском живого, концентрированного голода.

Я не дышал. Я даже мысленно постарался не материться.

Хищница прошла мимо моего укрытия, не заметив меня или сделав вид, что не заметила, и почти сразу остановилась у раненой коровки. Та успела сделать всего несколько десятков шагов, прежде чем упасть на бок, и теперь только хрипела, судорожно перебирая короткими ногами по пыли. Пантера наклонилась к ней без всякой торжественности, с видом законного владельца, подошедшего к уже оплаченному ужину, и одним коротким, деловитым движением разорвала ей горло.

Вот тут-то меня и накрыло.

Но дело было не в страхе. Со страхом всё обстояло до обидного просто и понятно. Он постоянно сидел где-то рядом, в холодеющем солнечном сплетении, и честно отрабатывал свою долю, методично нашёптывая, что лезть на трёхсоткилограммовую хищную кису с одним лишь копьём, будучи при этом истощённым — не самый разумный пункт в плане побега. Накрыло меня гневом. Глупой, горячей, совершенно нерациональной злостью человека, у которого так долго и последовательно отнимали всё, что даже полудохлая подземная корова, безродная и чахлая, внезапно обратилась в личную собственность, в последний незыблемый символ справедливости и едва ли не в знамя будущей свободы. Это я её выследил. Я нанёс удар. Это моя еда. Наше мясо, предназначенное для Фэйы, для Зэна, для Молдры и для прочих полуголодных теней, что доживали свой век в тесных клетях. И вот теперь эта лоснящаяся чёрная дрянь, пусть даже действующая по всем незыблемым законам природы, без зазрения совести начинала жрать мою добычу прямо у меня на глазах.

Красиво, спору нет. Очень природно и естественно. Но это моя еда, потому до скрежета зубовного, ситуация эта неприемлема.

Я выскочил из-за поворота скалы прежде, чем рассудок успел поставить под этим решением хоть какую-нибудь визу, и Посох Алдара, опережая мысль, уже шёл вперёд. Тело само сделало короткий, рваный разбег, ноги отыскали надёжную опору на скользком камне, и я, вложив в движение весь вес, ударил сверху вниз, метя точно в хребет у основания шеи. Если бы всё сложилось так, как рисовалось в моём воспалённом воображении, я бы прикончил зверя первым же выпадом и потом ещё долго рассказывал бы самому себе, какой я всё-таки осторожный и расчётливый молодец. Разумеется, идеально не сложилось ровным счётом ничего, потому что мир, в котором я обитал последнее время, вообще крайне редко интересовался моими скромными фантазиями.

Пантера ушла в сторону с такой текучей и невесомой лёгкостью, что тяжёлое остриё лишь скользнуло по иссиня-чёрной шерсти и с визгом высекло сноп ярких искр из камня под её лапами. Гибкое чёрное тело выгнулось змеиной дугой, хвост с силой хлестнул по воздуху, а следом за ним ко мне развернулась огромная голова. В тусклом, едва пробивающемся свете я успел рассмотреть тяжёлые, желтоватые клыки, мокрую от крови пасть, саму кровь, стекающую с подбородка, и два зелёных глаза, смотревших с такой яростной и холодной ясностью, что внутри у меня на одно долгое мгновение всё застыло и превратилось в лёд.

Что же я, блин, натворил?