Лоб у него был выше человеческого, лишённый каких-либо изгибов, почти плоский. Надбровных дуг не существовало, зато имелись защитные утолщения хитина вокруг глубоко посаженных чёрных глаз — они напоминали естественные барьеры, призванные уберечь зрение в бою. Носа, как у млекопитающих, не было вовсе: дыхание шло через узкие щели, располагавшихся по бокам шеи. Губ тоже не имелось — лишь узкая ротовая щель отделяла подбородок и завершала лицо с той сухой, функциональной простотой, которой природа иногда награждает совершенных убийц. Руки по человеческим меркам казались даже худыми, но сила в них сидела такая, что большинству гуманоидных рас хватило бы и половины: он мог одним движением переломить толстую ветку или удержать на весу тушу вдвое тяжелее себя. Кисти несли по две пары противостоящих толстых пальцев, что делало хват иным, но не менее надёжным — цепким, точным, способным и удержать оружие, и разделать добычу, и подать знак издалека. В итоге получалось странное существо, выглядевшее почти гуманоидом по общим очертаниям, с прямой осанкой и чёткими пропорциями, и совершенно чужое при ближайшем взгляде, с деталями, выдающими его природу с головой. За своего среди людей Неун не сошёл бы ни при каком желании — ни при самой искусной мимикрии, ни при самом отчаянном стремлении слиться с толпой.

А значит, от человеческих сообществ стоило держаться подальше — это было не просто предостережение, а жизненная необходимость. Мать говорила об этом не раз, и в её словах звучала не только материнская гордость, но и жестокая правота, та старая, глубоко въевшаяся в кровь антская убеждённость, что одиночный сложный организм высшего насекомого среди простых обречён на неудачу. Каждый захочет отщипнуть от него по кусочку, попробовать на прочность, изучить, использовать, продать, продавить, сломать, подчинить или уничтожить просто за сам факт существования — любопытство, страх, алчность, жажда власти, научный интерес — все эти мотивы могли толкнуть людей на действия, опасные для него. К этому следовало быть готовым, всегда держать ухо востро, не доверять, не раскрываться, не показывать слабости. И всё же вопрос оставался, точил изнутри, как червь: если мимикрировать не получится, как ему быть дальше? Неун пока не находил ответа, который бы его устроил — ни практического, ни философского, ни хоть сколько-нибудь утешительного.

Он зачерпнул котелком воду — та потекла между пальцами, прохладная, живая — и поднялся на берег. Сегодня нужно было есть и отдыхать, восстанавливать силы, чтобы завтра продолжить путь с ясной головой. Цель этого странного, вынужденного одиночного путешествия уже приближалась, маячила где-то впереди, за горизонтом, а подойти к ней разбитым, истощённым и с гудящей от пустоты головой было бы верхом глупости. Организму требовалась белковая пища, энергия, строительный материал для измученных мышц. Сом для такой задачи подходил превосходно — крупная, питательная добыча, добытая собственным умением и терпением.

Достав нож, Неун разделал рыбу с той же хозяйственной, сдержанной точностью, с какой в бою разбирал вооружённого противника. Движения анта были выверенными, экономными, без лишней суеты. Крупные куски мяса он отложил отдельно, собираясь зажарить их над углями, чтобы хоть немного продлить срок хранения и извлечь максимум пользы. Все кости, на которых осталось много мякоти, отправились в котелок — они дадут наваристый бульон, богатый белком и минералами. Он вполне мог есть и сырые, и уже начавшие разлагаться куски без какого-либо серьёзного вреда для собственного здоровья — его организм был приспособлен к самым разным условиям, — однако восторга от подобного угощения не испытывал. К тому же питательность у хорошо приготовленной пищи была выше, а сейчас стоило извлекать максимум пользы из того, что попадалось в руки, использовать каждый шанс восстановить силы.

Костёр принц развёл в небольшом углублении по старой привычке воина, слишком хорошо знающего цену ненужного внимания. Дым будет рассеиваться, не выдавая его местоположение издалека, а огонь даст ровно столько тепла и света, сколько нужно. Даже так запах жирной рыбы быстро пошёл по округе — густой, сочный, предательски вкусный, манящий, будто специально созданный, чтобы привлечь хищников. Для любого существа, умеющего читать мир носом, это был сигнал, что здесь готовят еду, здесь можно найти мясо, здесь есть живой, занятый делом разумный, уязвимый в момент трапезы. Бульон получился наваристым, плотным и тягучим, с лёгким ароматом речной травы и дыма. Неун выпил его медленно, чувствуя, как в тело возвращается спокойная, рабочая тяжесть сытости, как расслабляются напряжённые мышцы, как проясняется сознание. И после этого он замер у костра, отдыхая так неподвижно, что со стороны снова мог показаться изваянием — тёмным силуэтом на фоне угасающего пламени, частью пейзажа, почти неотличимой от камня или коряги.

За долгий переход через Пустошь Антов он устал сильнее, чем хотел себе признаться — усталость копилась не только в мышцах, но и в душе, прижимала к земле, давила на плечи. Однако теперь у него были вода, еда и короткая пауза, купленная собственными руками и собственной выносливостью, вырванная у судьбы ценой воли и упорства. На сегодня этого было достаточно — чтобы перевести дух, чтобы собраться с силами, чтобы завтра снова двинуться вперёд, навстречу неизвестности.

* * *

Дыхание с хрипом вырывалось из груди, плечи и спина горели от однообразного, отупляющего напряжения, а ладони уже настолько свыклись с шершавым, плохо ошкуренным деревом коромысла, что жгучая боль от содранных мозолей почти перестала восприниматься как нечто чужеродное, превратившись просто в ещё одну обязательную, въевшуюся под кожу часть моего нового дня. Третьи сутки подряд я монотонно таскал тяжелую, пыльную породу из одного тёмного штрека в другой, и ни тачек, ни саней, ни любой другой примитивной роскоши, до которой могли бы додуматься существа с хотя бы зачатками хозяйственного ума, здесь, разумеется, не предполагалось — весь выданный нам инвентарь ограничивался грубым коромыслом и деревянными бадьями, похожими на кривую насмешку над нормальными человеческими ведрами.

Зэн, с торсом, увитым сухими, жесткими, как корни старого дерева, мышцами, умудрялся уносить за один раз сразу четыре ведра камней, что для любого нормального человека выглядело бы запредельным издевательством над собственной анатомией. Я же, старательно изображая покорность, брал на плечи стандартные два ведра, как и было положено жалкому новичку, а затем, скрывшись в полумраке, незаметно догружал отколотую породу прямо в пространственный перстень, так что в сумме выходило никак не меньше шести бадей. По самым скромным прикидкам, за один заход я уносил больше двух сотен килограммов мертвого веса, и в самой этой ситуации скрывалось нечто настолько гротескное, что я временами казался самому себе дурно придуманной байкой, которую досужие наемники травят у ночного костра про невероятного силача из дальних земель. При этом я прекрасно понимал, что моя перекованная плоть способна вытянуть и больше, причем гораздо больше, но демонстрировать свои реальные возможности этим собакоголовым ублюдкам в мои планы категорически не входило.

Схема обмана отработалась до скучной, механической надежности. Сначала я честно набирал свои два ведра, с показным усилием вешал их на скрипящее коромысло, а затем, улучив секунду, когда конвоиры отворачивались или уходили в тень, торопливо скидывал крупные куски породы в бездонную пустоту перстня архивариуса. Разумеется, в этом маленьком спасительном трюке, как и почти во всём минимально полезном в моей нынешней реальности, обнаруживалась своя неприятная цена, о которой Система тактично умалчивала. Пока суммарный вес в хранилище оставался в разумных пределах, всё шло ровно и почти незаметно, но стоило мне приблизиться к невидимому лимиту артефакта, как тело мгновенно начинало чувствовать это пространственное искажение так, словно местная гравитация решила проверить мои суставы на прочность и молча повесила мне на плечи ещё пару пудовых, налитых свинцом гирь. В такие моменты приходилось резко сбрасывать темп, тщательно контролируя каждый шаг, иначе любой мало-мальски внимательный надзиратель непременно заметил бы, что с моей сгорбленной походкой и прерывистым дыханием творится нечто совершенно не соответствующее грузу в двух вёдрах.

С другой стороны, эта изнурительная тягловая работа дарила мне невероятную, почти недоступную обычному невольнику роскошь — бесконтрольный отдых между ходками в глубине пустых выработок. Скинув свою ношу в отвал, я просто ставил пустые бадьи на пыльный пол, приваливался разгоряченной спиной к стылой каменной стене и терпеливо ждал, пока неутомимый Зэн на пару с Фэйей снова нарубят достаточно породы, чтобы моя очередная прогулка в кромешную тьму имела хоть какой-то смысл. Если честно, в общем и целом я даже не уставал так катастрофически, как по всем физиологическим законам должен был бы уставать человек, закованный в кандалы, систематически недоедающий и совсем недавно избитый собаками едва ли не до полусмерти. Секрет крылся в том, что я непрерывно, почти каждую свободную от чужих взглядов минуту, прогонял живительную Ци по каналам своего тела, и эта внутренняя работа приносила вполне осязаемый, отрезвляющий результат. Как я уже говорил, поднять я мог больше, да и тащить этот груз на одних только сжатых зубах мог бы куда дольше, однако влезать в дурацкую, лишенную всякого смысла гонку с собственными пределами я совершенно не собирался. В кои-то веки сухие системные условности, обычно ломающие мне кости, вдруг встали на мою сторону, и по крайней мере в узком вопросе грузоподъемности суровая механика уровней играла сейчас за меня, а не против.

Да, Зэн, жилистый, угрюмый и несгибаемый, как вбитый в доску ржавый гвоздь, умудрялся одним рывком поднимать четыре ведра, и на эту мрачную демонстрацию выживаемости действительно стоило смотреть с уважением. Я же, благодаря незримой магии перстня, мог хоть до самого вечера мерно челночить с шестью бадьями, превращая тупую, выматывающую душу работу в отличный способ не просто не свихнуться от звенящей тоски, но и методично, метр за метром, исследовать тёмные, извилистые кишки этих древних цвергских катакомб. Именно поэтому я и вцепился в предложенную мне повинность носильщика с такой мертвой хваткой, насколько вообще можно охотно и добровольно взваливать на свои плечи двести килограммов никчемного каменного мусора.

В свои первые, оглушающе страшные дни в рабстве мне всё ещё было мучительно трудно до конца поверить в саму реальность происходящего — в то, что я, взрослый, состоявшийся человек из двадцать первого земного века, в итоге умудрился стать бесправной скотиной у стаи собакоголовых уродцев где-то в недрах под Драконьим Хребтом, среди заброшенных, осыпающихся цвергских выработок, густо пропахших многовековой пылью, ледяной сыростью и кислым чужим потом. Всё это жестокое шапито временами казалось мне липким наваждением, дурным горячечным сном, в котором отчего-то оказалось слишком много болезненно-грубых, царапающих кожу деталей, но при этом критически мало надежды однажды распахнуть глаза в своей собственной мягкой постели. Унизительные порки плетью за малейшую заминку, откровенно издевательская кормёжка, натирающее железо кандалов и выпивающий жилы труд — вся эта средневековая дикость поначалу воспринималась моим отказывающимся верить мозгом как нечто сугубо временное, как некий абсурдный системный перебор, который вот-вот обязан закончиться, просто потому, что нормальный человек физически не может всерьёз существовать в подобном невыносимом раскладе. А потом, вместе с запекшейся на спине кровью, пришло понимание, кристально холодное, злое и пугающе простое. Можно. И живут. И ещё как живут, цепляясь за каждый новый вдох.

Окончательно и бесповоротно эта истина прошила мой череп в тот самый миг, когда псы едва не забили меня насмерть за инстинктивный, полный отчаяния удар по оскаленной морде надзирателя. Именно тогда, сплевывая на грязный камень собственную кровь, я физически ощутил, как внутри меня нечто с неприятным, влажным хрустом провернулось и намертво встало на свое законное место, отсекая любые надежды на дипломатию. Договариваться с кинокефалами абсолютно бесполезно. Эти твари ни при каких условиях не отпустят нас на свободу, даже когда наконец пробьются в свои заветные руины Дег Малдура, и точно так же они не отпустят нас, если потерпят там неудачу. Старые невольники, как я с горечью понял чуть позже, и без моих гениальных озарений прекрасно знали этот расклад, или, по крайней мере, безошибочно чувствовали его своими иссеченными спинами. Собаки эти в принципе не способны расстаться с захваченной властью, если чья-то покорная шея уже оказалась у них в когтистых лапах, да и зачем им это делать? До тех пор, пока у них есть реальная возможность гнать чужаков под свист надсмотрщицкой плети, пожиная плоды чужого труда, ни единой причины внезапно становиться благородными и цивилизованными у этой стаи не возникнет. А уж если жадная шайка Рваного Уха всё-таки умудрится докопаться до древних цвергских сокровищ, пыльных артефактов или любого иного жирного куска забытого прошлого, то тогда нас всех тем более никто никуда не отпустит, под нож разве что. И в этих промозглых стенах подобный исход больше не казался мне больной паранойей загнаного в угол пленника, напротив, он выглядел самым холодным, самым прагматичным и безжалостно логичным вариантом из всех возможных.

Когда показательная, жестокая экзекуция Зэна наконец завершилась и хрипло лающий надзиратель грубо пинками погнал его обратно в забой, в нашей просторной пещере-стоянке остался всего один вооруженный кинокефал. Это был тот самый омерзительно жирный кашевар, единственный из всей поджарой, мускулистой стаи рабовладельцев, у которого сытая природа или бесконечная личная жадность умудрились нарастить по бокам колыхающиеся складки густого, сального жира. Его светло-коричневая, свалявшаяся шкура ничем не отличалась от шерсти собратьев, но эти отвисшие бока, несоразмерно короткие, кривые лапы и огромный, влажный нос мясного цвета, выделявшийся на фоне более тёмной, вытянутой морды, делали его облик настолько приметным, что спутать этого выродка с кем-то другим было попросту невозможно. Почти всё своё время этот ублюдок безвылазно торчал у чадящего очага, лениво поддерживая жар под бездонным, закопченным котлом, где он длинной палкой мешал пустую кашу из перетертого хлебного корня, предназначенную для нас, рабов, пока в котелке поменьше, с куда большей, неподдельной кулинарной любовью, томилась наваристая мясная похлёбка для полноправных хозяев лагеря.

До попадания в Систему я никогда не считал себя излишне жестоким или кровожадным человеком — скорее уж наоборот, ведь если разобраться, там, на далекой Земле, я даже институт смертной казни всегда считал откровенно дрянной и тупиковой идеей, резонно полагая, что любая, даже самая совершенная следственная машина иногда неизбежно ошибается, а исправлять судебную ошибку после расстрела будет уже не с кем и не для кого. И всё же именно здесь, привалившись плечом к шершавому камню и неотрывно глядя на этого потеющего, собакоголового повара, лениво шевелящего своей грязной мохнатой лапой над кипящим котлом, я со звенящей внутренней ясностью осознал, что в нужный момент перережу ему глотку без единого укола совести и без малейших душевных метаний. Я убью его, прекрасно понимая, что всё происходящее вокруг — это давно уже не виртуальная игра с правом на ошибку, и что любая смерть в этом диком, застрявшем вне времени осколке мира Барзах навсегда остаётся грязной, настоящей смертью, а не красиво всплывающей над исчезающим трупом системной надписью с подсчетом полученного опыта.

Физически выбраться из хлипкой деревянной клети, куда нас загоняли на ночевку, я мог в любой удобный мне момент, ведь при наличии системного посоха-копья, надёжно спрятанного в пространственном перстне, этот побег вообще не выглядел задачей, достойной серьезного тактического обсуждения. Бесшумно разрезать ссохшиеся кожаные ремешки, которыми кинокефалы небрежно стягивали толстые поперечные жерди, а затем просто раздвинуть скрипучие продольные стойки, опираясь на усиленные Перековкой плоти мышцы — при моей нынешней Силе это было почти смешно. Да и угрюмый Зэн, если бы у него вдруг возникло такое желание, наверняка справился бы с этой преградой голыми руками, выломав прутья с корнем. Проблема упиралась вовсе не в то, как тихо вылезти за периметр загона, а в то, что именно нам со всем этим делать дальше, оказавшись в узком коридоре против двадцати с лишним клыкастых, высокоуровневых головорезов, до зубов вооруженных копьями и пращами, насмерть спаянных стайными инстинктами и привыкших убивать по первому приказу. Лезть на их ощетинившийся строй прямо сейчас, без подготовки и козырей, было равносильно попытке с разбегу пробить толстую бетонную стену собственным лбом, чтобы потом, умирая в луже крови, искренне удивляться, почему хрупкий человеческий череп почему-то закончился гораздо раньше, чем неприступный бетон. Нет, лезть на рожон пока было категорически не время.