Сумерки подкрались незаметно. В горах день вообще не уходит с красивыми закатами, он просто методично и быстро стягивает свет с каменных склонов, превращая все вокруг в серое, холодное и безмолвное пространство. Ги проснулся после моего первого же негромкого оклика, молча поднялся и снова погрузился в мелкую хозяйственную суету. Он переставлял котелки и перекладывал дрова с такой механической точностью, будто пытался спрятаться в этой рутине от осознания собственного рабства. Молдра методично перебирала стрелы, доставшиеся вместе с новым луком, с придирчивой внимательностью проверяя жесткость оперения, прямизну древка и натяжение тетивы. Я сидел у печи, чувствуя, как освоенное внутреннее тепло тихо циркулирует по каналам, не требуя постоянного волевого контроля и не давая мышцам спины деревенеть от усталости.

И именно в этот момент снаружи, сквозь толстые бревна, пробился резкий свист.

В нем не было ничего мистического. Это не был вой демонического волка или рев грязехода. Обычный сухой охотничий сигнал, который городской житель мог бы легко проигнорировать, списав на крик птицы. Но я уже привык слушать этот мир. Гоблин побледнел так стремительно, что его серо-зеленая кожа приобрела цвет грязного мела. Я заметил его реакцию даже раньше, чем мой мозг окончательно классифицировал звук. Ведро в руках Ги дрогнуло, вода плеснула через край, а глиняная кружка с громким стуком ударилась об пол.

Я медленно поднял голову от огня.

— Что это было? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно ровно.

Ги молчал ровно на долю секунды дольше, чем допускал инстинкт самосохранения, и этой заминки хватило, чтобы в моей груди снова болезненно стянулся тугой узел опасности. Все уютное тепло хижины испарилось в один миг.

— Говори, — бросил я, не повышая тона.

— Свисток, — выдавил из себя раб, глядя на дверь расширенными от ужаса глазами. — Не наш. Чужой.

Молдра уже стояла на ногах. Длинный лук оказался в ее руках так быстро, что я в очередной раз упустил момент перехода между расслабленной позой и абсолютной боевой готовностью.

— Чей конкретно? — сухо потребовала эльфийка. — Отвечай!

Ги судорожно сглотнул, вжимая голову в плечи.

— Я не знаю наверняка… Но старшие говорили, что другие, чужие охотники пользуются такими свистками. Они так подают сигналы на склонах, когда загоняют дичь.

Я поднялся с лавки, стараясь не делать резких движений, и бесшумно подошел к узкой щели окна. Снаружи мир уже утонул в густых сумерках. Взгляд различал лишь серые пятна снега, чернеющие стволы сосен и жалкие остатки дневного света, в которых любая изогнутая ветка казалась натянутым луком, а любой сугроб — притаившимся телом.

— То есть про этот дом знают, — заключил я, не оборачиваясь в комнату и не отрывая взгляда от леса.

— Они про эту стоянку знали и раньше, — ответил Ги еще тише. — И нас они тоже знали. Нас время от времени пасли у ручья. Хобы их тоже пасли, если успевали заметить первыми. Было несколько стычек. Тут, хозяин, все друг на друга охотятся. Не специально, но если выпадает такая возможность, никто не упускает случая получить немного Системных Очков.

В хижине повисла плотная, звенящая тишина. Печь все так же мирно потрескивала пожирая дрова, в нагретом котле едва слышно перекатывались пузырьки закипающей воды, Ги стоял посреди комнаты с опущенными вдоль тела руками, ожидая своей участи. Молдра держала лук в полунатяге и смотрела мимо гоблина, ее взгляд прошивал стену насквозь, уходя туда, где на черном склоне сейчас переговаривались невидимые охотники.

А у меня в голове с оглушительным хрустом сошлись все детали головоломки. Три мертвых хобгоблина, которых мы вырезали. Послушный гоблин на рабском поводке. Добротно обустроенная стоянка с запасами дров и сушеного мяса. Наше с Молдрой внезапное, отчаянное сближение у стены. И мой идиотский, ничем не подкрепленный внутренний покой. Мы не отвоевали себе пустую, безопасную заимку. Мы, как слепые идиоты, влезли на чужую территорию, которая давным-давно была нанесена на чью-то охотничью карту. Мы уселись прямо в центр подготовленной ловушки только потому, что нам до судорог захотелось хотя бы на один вечер перестать быть дичью.

Я отступил от окна вглубь комнаты и перевел тяжелый взгляд на запертую дверь.

— Значит так, — произнес я, чувствуя, как от иллюзии обретенного дома остается лишь ледяной, предельно трезвый расчет загнанного в угол зверя. — Заимка у нас, похоже, ни хрена не трофей, а приманка.

Естественно, в эту ночь я практически не сомкнул глаз. Мое тело искренне считало, что выспалось накануне, но всё равно требовало продолжения банкета, настаивая на глубоком, тяжелом и беспросветном провале в небытие, после которого обычно просыпаешься с одеревеневшей шеей и мерзким кислым привкусом во рту, зато хотя бы на время перестаешь вздрагивать от воспоминаний о том, как вчера днем тебе пытались вспороть живот копьем. Только подобная роскошь в текущие планы не входила. Слишком много дрянных обстоятельств сошлось в одной точке пространства. Теплая гоблинская хижина, еще пару часов назад казавшаяся щедрым подарком судьбы, теперь ощущалась совершенно иначе. Я больше не видел в ней ни уютного дома, ни удачной стоянки, ни даже заслуженного кровью трофея. Деревянная коробка превратилась в капкан.

Я потратил пару минут на то, чтобы перевести захваченную заимку в глухой ночной режим обороны. Лишний свет методично пригасил, разворошив угли и оставив в топке ровно столько дров, чтобы они давали тепло, но не работали ярким маяком для всех желающих. Молдра в абсолютном молчании проверила единственную дверь, ощупала подоконник, пересчитала свои стрелы и еще раз медленно прошлась по всему внутреннему пространству хижины. Тёмная эльфийка словно впечатывала в мышечную память каждый угол, каждую отбрасываемую табуретом тень и каждую выбоину в полу, где в тесноте ночного боя могла запутаться нога при резком уклонении.

Ги, подгоняемый уже не моими окриками, а собственной древней животной памятью, притих до состояния мебели. Я слышал только легкие шорохи, с которыми он переставлял деревянную посуду, стараясь не брякнуть лишний раз, и ловил ухом сбои в его дыхании всякий раз, когда снаружи ветер царапал стены или снег хрустел под тяжестью опадающих веток. Я намеренно посадил гоблина поближе к печи, и дело тут было вовсе не во внезапно проснувшейся гуманности. Замерзший и дергающийся от каждого скрипа раб не принесет в драке никакой пользы, зато перепугаться и заразить первобытной паникой нас может вполне.

Молдра устроилась в углу, взяв под визуальный контроль дверной проем и кусок окна. Я забрал себе вторую половину этой деревянной мышеловки, сел на лавку и очень быстро осознал одну пренеприятнейшую истину. Ждать гарантированного нападения в тишине оказалось куда изнурительнее, чем непосредственно в это нападение вляпаться. В открытой драке правила предельно просты. Там либо ты успел ударить первым, либо успели продырявить тебя, и дальше включается голая физиология мышц, сбитого дыхания, злости и первобытного страха, который тебе даже некогда осмыслить. Ты просто дерёшься или умираешь. Сейчас же время текло медленно, вязко и тяжело, напоминая сосновую смолу.

Огонь в печи тихо потрескивал. За толстыми бревнами стен непрерывно шуршал ночной ветер. Выше по склону с глухим шелестом осыпался снежный карниз. Каждая такая звуковая волна сперва заставляла мои внутренности рефлекторно сжиматься, а затем оставляла после себя лишь липкую сосущую пустоту. Нападение задерживалось, и эта отсрочка не приносила облегчения, она лишь натягивала нервы до звона.

Я раз за разом ловил себя на одной и той же мысли, и ее привкус мне категорически не нравился. Мое недавнее решение оставить пленного Ги в живых выглядело благородно ровно до того момента, пока этого самого гоблина не пришлось охранять ночью с оружием в потных ладонях. Днем, стоя посреди двора среди остывающих трупов хобгоблинов, разбирая чужие системные сумки и рассуждая об извлечении пользы из собственной ошибки, я еще мог позволить себе играть в гуманизм. Но сейчас, когда за стеной в темноте засел неизвестный враг, а прямо в доме сидел представитель того самого рода, чьи соплеменники и заварили всю эту кровавую кашу, любые размышления о моральной высоте выветрились из моей головы без остатка.

Осталось только голое, колючее понимание собственных просчетов. Если бы я тогда не повелся на свою же идиотскую тягу сделать этот мир хоть на полтона менее жестоким, мы бы сейчас пробирались по хребту дальше. Мёрзли бы на ледяном ветру, жевали на ходу жесткое сушеное мясо, проклинали бы Систему и собственные стертые ноги, но по крайней мере мы бы двигались. А вместо этого мы заперты в чужой, давно известной местным хищникам точке, дожидаясь нападения.

Когда первая, самая густая и плотная темнота упала за окнами, и я окончательно понял, что прямо в эту секунду на нас никто не нападёт, я решил дожать Ги. Не в смысле рукоприкладства, хотя чесались кулаки изрядно, а сугубо в информационном плане. Мне требовались не его жалкие гоблинские причитания и не пересказы баек, а четкое практическое объяснение механики местного охотничьего промысла. Я хотел знать, кто именно подает такие пронзительные сигналы, как эти существа работают в группе и откуда конкретно нам ждать удара.

— Сядь, — произнес я предельно ровным голосом.

Гоблин и без того сидел на полу, но после моего приказа он еще сильнее подобрал под себя ноги, словно искренне надеялся уменьшиться в размерах и физически исчезнуть из поля моей ответственности.

— Я и так сижу, хозяин.

Выругавшись про себя, указал ему на место рядом с собой на лавке. Ги повиновался.

— Слушай меня очень внимательно и отвечай с первого раза, без утайки и подробно.

Гоблин поспешно кивнул.

— Кто именно свистел на склоне?

Ги судорожно сглотнул, бегая взглядом от моего лица к замершей в углу Молдре. Эльфийка в допрос не вмешивалась, но держала пленника в фокусе с таким могильным спокойствием, что одно лишь ее присутствие действовало на гоблинские нервы куда эффективнее хорошей зуботычины.

— Я никого не видел, — пробормотал он, вжимая голову в худые плечи. — Только слышал звуки.

— Я тоже слышал звук. Меня интересует не музыкальная программа, а конкретные исполнители.

Он замялся на несколько долгих секунд, и я мгновенно почувствовал, как внутри грудной клетки начинает клубиться тяжелое холодное раздражение. В осколке мира Барзах это раздражение успешно заменило мне веру в разумность гуманоидов, в силу переговоров и в наивное заблуждение, будто кто-то захочет добровольно поделиться полезной информацией просто из чувства вселенской справедливости.

— Это они… Пращевики, — выдавил наконец Ги, поняв, что молчание обойдется ему дороже. — Псоглавые или кто-то из их родственной линии. Они всегда так свистят, когда отмечают найденную точку, передают соседям то, что видят, подают сигналы или гонят добычу.

— Гонят кого именно, Ги?

— Дичь, — ответил он и моментально поперхнулся собственным словом, осознав, насколько паршиво и двусмысленно это прозвучало в нашей ситуации. — Они так охотятся на всех.

Я медленно кивнул, переваривая сказанное.

— Значит, в лобовую атаку с дубинами наперевес они не полезут. Какую тактику они тогда используют?

— Хозяин, я точно не знаю, — затараторил гоблин, пытаясь выдать максимум слов за минимум времени. — Я же младший для хобов, и служил у них простым слугой, занимался подсобной работой, и могу передать только то, о чем говорили старшие воины. Псоглавые поодиночке сущие трусы. Они предпочитают смотреть издалека. Перерезают пути отхода. Швыряют круглые камни из пращей, метают короткие дротики с возвышенностей, пользуются духовыми трубками. Ждут, пока добыча сама сорвется с места, побежит в панике или совершит ошибку. Они берут на испуг. Специально не дают понять, где именно они затаились и сколько их вообще пришло. Но грудь в грудь они с хобами не сходились никогда, хотя старшие пару раз и пытались навязать им бой.

Молдра чуть повернула голову в сторону печи, и в тусклом свете кровожадно блеснули её глаза.

— Кого ты называешь словом «они»? Это люди? Гоблины? Кинокефалы?

— В самой загонной группе бегают псоглавые, — послушно пояснил Ги, обращаясь уже к ней. — Обычно это старики, молодняк, подростки и вообще все те, кто умеет быстро перебирать ногами и крутить ремни пращи. Но над ними стоят настоящие хозяева. Я о них ничего толком не знаю, только обрывки из разговоров старших. Эти хозяева обосновались в небольшой долине по ту сторону хребта, живут в глубокой пещере. Там с ними много разного сброда трется. Говорят, и люди попадаются, и гоблины, и обезьяны.

— Хозяева, — медленно повторил я, пробуя слово на вкус. — Отличное слово. Веет от него каким-то домашним уютом.

Ги втянул голову в плечи так глубоко, что стал похож на уродливую зеленую черепаху.

— Псоглавые хорошо знали, где стоит наша заимка, хозяин, но никогда не пытались лезть к хобам напрямую. И прежние хозяева-хобы про них тоже знали. Не каждый день, конечно, но они регулярно пересекались на охоте, никогда не разговаривали, но умудрялись как-то уживаться на одних склонах. Земля здесь бедная. Дичи на всех не хватает…

Гоблин изъяснялся коряво, путая слова и глотая окончания, но суть передал предельно ясно. От этой ясности становилось физически тошно. Мы не нарвались на случайного разведчика, решившего развлечься свистом. Это не бродячий одиночка, заблудившегося в скалах. Я и Молдра влезли в центр той самой паутины, за которой давно и пристально наблюдали чужие холодные глаза. И теперь нам оставалось лишь гадать, насколько взгляд этот сфокусирован на нас именно сегодня.

— По твоим словам их больше… Почему в таком случае они не атаковали нас сразу после заката? — спросил я, разглядывая грубые доски пола.

Ги развел длинными руками настолько широко, насколько ему позволяла его зажатая поза.

— Может, они просто проверяют вашу реакцию. Может, не успели сосчитать, сколько вас тут сидит с оружием. Или они вообще за нами сейчас не следят и нападать не планируют. Псоглавые странные.

Спрашивать дальше не имело смысла. Вся критически важная информация уже сказана. Про существование этого дома чужаки знали. За прежними хозяевами-хобами они присматривали регулярно. Мы же, благополучно перерезав владельцев хижины и радостно решив, что обзавелись надежной временной базой, своими же ногами шагнули в сектор обстрела тех самых тварей, от которых так старательно бегали последнее время.

Я откинулся назад, уперся локтями в колени и принялся молча сверлить взглядом чернеющий прямоугольник двери, параллельно прислушиваясь к ощущениям в собственном теле. Странное дело, но именно в такие минуты вязкого ожидания я особенно отчетливо улавливал ту новую внутреннюю защиту, которую выбрал при недавнем переходе на вторую ступень укрепления навыка Ци. Прямо под грудиной и немного ниже, в теплой глубине живота, пульсировало тихое, но очень плотное и упругое чувство. Казалось, будто кто-то заботливо натянул на моих внутренних органах невидимую, но сверхпрочную страховочную обвязку из стальных тросов. Весьма полезная штука для человека, в которого в любой момент может прилететь камень из пращи, спору нет.

Ночь тянулась мучительно медленно. Один час сменял другой настолько незаметно, что я быстро потерял счет времени и начал ориентироваться исключительно по расходу дров в печи. Я следил за тем, как проседает красный жар на углях, как вода в закопченном котле проходит долгий путь от едва теплой до обжигающе горячей, а затем неизбежно остывает снова, если я забывал вовремя подкинуть пару чурок.