Я открыл глаза и первое, что ощутил, это тяжелый, застоявшийся воздух натопленной хижины. После нескольких дней непрерывного бродяжничества, когда спать приходилось в полглаза на промерзлой земле, укрываясь от ветра за случайными камнями, этот спертый дух казался невероятной роскошью. Тело гудело от накопившейся усталости, мышцы налились свинцом, требуя покоя. Молдра спала на соседней лежанке, дышала ровно и глубоко, и будить её совершенно не хотелось. Тёмная эльфийка вымоталась ничуть не меньше моего, а, может, гораздо больше и сейчас, в редкую минуту безопасности, её лицо утратило привычное надменное выражение, став просто усталым.

Я лежал и прокручивал в голове события вчерашнего вечера. Сразу после раннего ужина, следуя сухому совету моей напарницы, я провел с пленным гоблином короткий и предельно жесткий инструктаж по поводу его караульных обязанностей. А перед самым отбоем, старательно игнорируя скептические взгляды Молдры, пообещал Ги, что отпущу его на волю через три года верной службы. Этот уродливый ублюдок никак не отреагировал внешне, не стал кланяться или благодарить, но я отчетливо видел, как эта мысль проникла в его примитивный мозг и прочно там закрепилась. После этого мы провалились в сон, тяжелый и беспросветный, как падение в колодец.

Теперь, окончательно проснувшись, я прислушался к собственному организму, пытаясь оценить последствия вчерашнего системного вмешательства. Я потянулся внутренним усилием к своему резерву и сознательно прогнал по телу малую волну энергии. Ощущения оказались поразительно четкими. Внутри разлилась плотная, упругая тяжесть, словно кто-то действительно вшил мне в живот эластичный металлический корсет. Это не имело ничего общего с дешевыми сказками телевизионных экстрасенсов, а происходило со мной здесь и сейчас, превращая мое мясо во что-то принципиально иное.

Мысль о том, как этот внутренний барьер поведет себя под реальными ударами копьем или чужими когтями, вызывала жгучий интерес. Я поймал себя на желании немедленно проверить навык в деле, без риска получить проломленный череп. Система уже списала свою дань в виде очков, и следующий шаг требовал не покупки новых уровней, а долгой, въедливой привычки к собственному измененному телу. А вот чего мне действительно хотелось прямо сейчас до зубовного скрежета, так это выбраться из душной хижины наружу, смыть с себя липкий пот, въевшуюся грязь вчерашнего скоротечного боя и проверить, умеет ли мое новое внутреннее хозяйство подчиняться воле, а не только рефлекторно сжиматься в момент удара.

Я поднялся, стараясь не скрипеть половицами.

— Куда? — сонно пробормотала Молдра, даже не открыв глаз, а просто фиксируя мое движение в пространстве.

— До ручья, — ответил я, натягивая куртку. — Умоюсь, заодно дров свежих приволоку. Иначе скоро сам себя в луже перестану узнавать. Спи, я покараулю снаружи.

Она приоткрыла один глаз, скользнула взглядом по моей заросшей физиономии, на которой засохшая кровь, копоть от костра и густая щетина давно сплавились в единую маску опустившегося маргинала, и молча отвернулась к стене.

Я перевел взгляд на угол, где у стены сидел гоблин.

— Ги, — тихо произнес я. — Заканчиваешь возиться с водой и ложишься. Ночью тебе снова караулить. На первый оклик встаешь мгновенно. На первый же, ты меня понял?

— Так точно, — кисло отозвался раб, продолжая скрести котел и даже не обернувшись в мою сторону.

Я толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Горный мороз немедленно ударил в лицо наотмашь, как трезвая пощечина, от которой утренние мысли мгновенно выстроились по стойке смирно. После спертого воздуха и жара печи воздух Барзаха казался жестким, почти стеклянным на вкус. Я спустился к ручью. Вода неслась по камням быстрая, кристально светлая и настолько ледяная, что суставы пальцев сводило судорогой от одного только взгляда на нее. Я присел на корточки, зачерпнул воду ладонями и плеснул в лицо. Кожу мгновенно обожгло холодом. Второй плеск пришелся на шею, третий на спутанные волосы, и в этот момент во мне проснулось упрямое желание довести дело до конца, а не останавливаться на трусливых полумерах.

Я вытащил трофейный нож, снятый со вчерашней лучницы. Он оказался именно таким, каким и должен быть хороший рабочий инструмент для выживания — пугающе острым и лишенным всяких декоративных излишеств. Я провел большим пальцем по кромке лезвия и удовлетворенно кивнул. Бороду я сбривал прямо у ручья вслепую, постоянно споласкивая лезвие в ледяном потоке и глухо шипя сквозь стиснутые зубы каждый раз, когда сталь цеплялась за свежие царапины на подбородке. Красивее моя рожа после этой экзекуции, вероятно, не стала, но проступили почти забытые человеческие черты, и от этого неожиданно полегчало. Словно я вернул себе крошечную часть того мужика, который в прошлой жизни таскал коробки и злился на цены, а не резал глотки хобгоблинам в чужом мире.

Затем я скинул с себя всю одежду в сумку. Сначала просто окатился ледяной водой из ручья, перехватывая дыхание от шока, затем зачерпнул из принесенного с собой мешочка серую древесную золу и начал яростно растирать ею тело. Я смыл с себя въевшуюся грязь, кровь и чужие запахи, снова бросаясь под ледяные струи. Кожа покраснела и горела огнем, но физически я почувствовал себя не в пример чище.

Однако стоило мне выйти на берег, как настоящий, въедливый холод горного утра немедленно впился в обнаженное тело, забираясь под кожу и пробираясь прямо на кости. И вот тут новая ступень Ци мне и пригодилась. Я вызвал перед глазами окно параметров и посмотрел на полоску духовной энергии.

Ци: 100/100.

Я попробовал сделать самое примитивное действие, которое только мог выдать мой замерзающий мозг — просто захотел согреться. Разумеется, ничего толкового из этого не вышло. Тепло внутри дернулось, словно испуганное, и тут же бесследно растворилось, не найдя правильного русла. Тогда я выдохнул пар изо рта, закрыл глаза, вспомнил то тяжелое, густое течение под грудиной во время вчерашней трансформации и попробовал провести Ци не в пустоту пространства, а вниз по корпусу. Я направил ее в спину, живот, бедра — туда, где мышцы сейчас мелко дрожали, пытаясь удержать меня в неудобной стойке на мерзлой земле. И дело пошло. Процесс не сопровождался мистическим сиянием или спецэффектами из дешевых фильмов про мастеров кунг-фу. Происходило всё грубо и по-рабоче-крестьянски. Внутри стремительно потеплело, онемевшие пальцы обрели гибкость, а интерфейс без лишних логов показал честную убыль ресурса.

Ци: 96/100.

— Уже лучше, — пробормотал я, быстро натягивая одежду на согревшееся тело.

Дров вокруг хватало. Сухих стволов и поваленных веток на краю поляны валялось в избытке, и любой нормальный человек взял бы топор, нарубил нужное количество и вернулся в тепло. Я же, окрыленный новым ощущением внутренней монолитности, решил проверить, насколько далеко смогу зайти в своей системной дури. Выбрал мертвый, высохший ствол, не слишком толстый, но и не напоминающий гнилую щепку, встал перед ним, сжал кулак и сперва просто направил Ци в руку. Удар вышел звонким и бестолковым. Костяшки отозвались тупой вспышкой боли, дерево лишь презрительно скрипнуло корой, а я мгновенно осознал, что занимаюсь полной херней.

Ци: 93/100.

Голый кулак, даже накачанный духовной энергией, оставался куском мяса и костей, если не подвести под него массу всего тела. Мысль родилась напрямую от неудачного движения. Рука без упора ноги, без напряжения спины и разворота корпуса работала как плохой молоток в руках пьяного плотника. Я перестроился. Сместил центр тяжести, чуть подсел на согнутых ногах и повел плотное тепло снизу вверх: от ступни в голень, через бедро к тазу, затем в спину, плечо и, наконец, в предплечье. И только после этой сборки ударил снова.

Разница оказалась колоссальной. Первый удар просто шлепнул по коре, а этот вошел в мертвую древесину как тяжелый железный аргумент. Сухой ствол содрогнулся до самой сердцевины. Я отчетливо почувствовал, как напрягся правый бок, как подтянулась спина, и главное — как внутри корпуса та самая новая обвязка из Ци приняла на себя жесткую отдачу, не позволяя импульсу навредить мне.

Я продолжил бить, чередуя левую и правую руки, вслушиваясь в отклик тела и ловил моменты, когда кинетическая цепочка выстраивалась идеально, и замечал секунды, когда структура рассыпалась и удар снова выходил пустым. В какой-то момент ситуация показалась мне комичной. Я стою посреди враждебного осколка мира Барзах, чисто выбритый, мокрый после ледяной воды, и ожесточенно колочу кулаками мертвое дерево, как конченый психопат, решивший доказать лесу свое превосходство. Но дерево начало сдаваться. Не сразу, конечно, а после долгой серии тяжелых, монотонных, методичных попаданий, от которых кисти уже гудели от напряжения. По стволу поползла трещина. Сначала едва заметная, затем все глубже. Я всадил еще удар, за ним следующий, и сухая древесина с громким хрустом, наконец раскололась надвое.

Ци: 77/100.

Я стоял над поверженным стволом, тяжело и хрипло дыша. В груди разливалось сухое и прагматичное удовлетворение грузчика, выполнившего тяжелую норму, ничего общего с торжеством супергероя не имеющее. Навык не превращал меня в неуязвимого голема. Он просто давал инструмент для правильной сборки тела в единый ударный механизм и позволял держать перегрузки там, где раньше мои внутренние органы превратились бы в отбивную. Вдобавок ко всему, эта энергия оказалась отличным обогревателем, если расходовать ее с умом.

Я взвалил расколотый ствол на плечо. До хижины оставалось несколько десятков шагов. Когда я вышел из-за деревьев на утоптанную поляну, Молдра уже стояла, прислонившись к бревенчатой стене.

Из одежды на темной эльфийке были только высокие сапоги и небрежно накинутая на плечи шкура, прикрывающая ее скорее для приличия, чем для сохранения тепла. От этого зрелища у меня в голове на секунду образовалась звенящая пустота, словно горный ветер выдул из черепа весь с таким трудом добытый здравый смысл. Она смотрела на мою мокрую физиономию с той фирменной ленивой насмешкой, которую носила так же естественно, как вторую кожу.

— Вас, хомо, совершенно нельзя оставлять без присмотра высших рас, — заметила она, выразительно окинув взглядом ствол на моем плече. — Моментально дичаете и забываете, для чего нормальные существа придумали топор.

Я глухо хмыкнул и сбросил бревно на землю. Оно ударилось о промерзлую почву с тяжелым гулом. Вместо того чтобы выдать очередную словесную шпильку в ответ, я просто шагнул к ней вплотную. Тёмная эльфийка не отстранилась и даже не шелохнулась, лишь слегка вздернула подбородок, явно ожидая какой-нибудь привычной шуточки от меня, но не дождалась. Я обхватил ее за талию, рывком притянул к себе и поцеловал. Сделал это жестко, с тем же тупым упрямством, с каким пять минут назад ломал мертвое дерево, не спрашивая разрешений или советов. Она мгновенно напряглась всем телом, превратившись в натянутую стальную пружину, готовую к удару. Но когда моя рука скользнула ниже, жестко фиксируя её за ягодицу и прижимая к себе, напряжение резко ушло. Внутри нее словно щелкнул невидимый тумблер, переключая регистр с боевого на животный. В следующую секунду она уже жадно отвечала на поцелуй сама, без привычной холодной дистанции.

Я впечатал ее спиной в бревенчатую стену хижины. Под огрубевшими ладонями ощущалась горячая, гладкая кожа и жесткая шерсть накинутой шкуры, а спиной я чувствовал холодный ветер Барзаха. Весь этот проклятый мир на несколько минут сузился до прерывистого дыхания, до хватающих рук и до той грубой, отчаянной близости, в которой не было ни капли романтики. Это было столкновение двух до смерти уставших беглецов, которые наконец нашли укрытие и теперь срывались друг на друга с такой яростью, словно пытались доказать самим себе, что завтрашний день действительно существует.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я не стал сразу разжимать руки, продолжая удерживать ее в кольце. Дыхание у обоих сбилось, грудные клетки тяжело вздымались. Молдра подняла на меня взгляд — уже спокойный, но с возвращающейся в зрачки привычной иронией. Я ляпнул первое, что пришло в гудящую голову.

— Где Ги?

Она презрительно фыркнула.

— В такую минуту ты действительно решил вспомнить про этот вонючий куск дерьма? Вот уж действительно низшие расы пекутся друг о друге.

— Он инвентарь и часть хозяйства, — ответил я, не сумев подобрать оправдания получше.

— Инвентарь спит внутри, — отрезала она. — Я не страдаю излишним романтизмом, чтобы устраивать подобные сцены при зрителях.

Я медленно кивнул, а затем, поддавшись той же дурной, иррациональной волне, на которой люди совершают главные ошибки в жизни, задал вопрос, который следовало навсегда похоронить в себе.

— А ты бы пошла со мной? Туда, ко мне. В мой мир…

Она тихо рассмеялась. В этом смехе не было злобы, но он резанул меня по нервам гораздо больнее, чем любая из ее ядовитых насмешек.

— А ты бы пошел со мной в мой? — спросила она в упор, не отводя серых глаз.

— Если подумать, то меня почти ничего не держит дома. Почему нет, — пожал я плечами. — Можно и так.

Молдра медленно покачала головой, и веселье исчезло с ее лица, оставив только неизбывную печаль долгожителя из древней расы.

— Потому что это практически невозможно, Айвенго. Мы можем оставаться напарниками исключительно до конца этого задания. Как только таймер истечет, Система безжалостно потащит каждого туда, где находится его родовая локация. Разумеется, если у нас вообще останется право на возврат в мир живых. Ты вернешься в свою дыру. Я в свою. На этом пункте системных правил все красивые сказки обычно и заканчиваются.

Она произнесла это совершенно спокойно, и в ответе не было ни надрыва, ни дешёвой драмы, и именно от этой сухой констатации фактов стало по-настоящему тошно. Эльфийка просто сказала как будет. Чего я или она хотим Систему не волновало. Я выдержал паузу, переваривая услышанное, и перевел разговор в сугубо рабочее русло.

— Значит, будем работать вместе до конца этого задания?

— Пока да, — кивнула она. — А дальше Система никому ничего не гарантирует. Так что давай оставим эти разговоры и подумаем лучше, куда нам двигаться дальше, чтобы не застрять в этом осколке, как хобгоблины.

Я оглянулся на хижину. Из трубы тянулся уютный дымок, у стены лежал притащенный мной ствол, на снегу отпечатались наши следы, а из-за приоткрытой двери наружу вытекало ощутимое, почти домашнее тепло, пахнущее золой и сушеным мясом.

— Сегодня мы точно никуда не пойдем, — принял я решение. — Хижина добротная и теплая. Запас еды имеется. Крыша над головой тоже. Будем отдыхать и восстанавливаться, пока есть такая возможность.

Она внимательно посмотрела на меня, словно проверяя мое заявление на наличие скрытых трещин.

— Это далеко не самое худшее решение, Айвенго, — произнесла Молдра после раздумий. — При одном условии. Если ты не начнешь по своей человеческой глупости считать это место безопасным.

— Я и не считал, — легко и быстро соврал я, сам прекрасно слыша, насколько фальшиво прозвучал мой голос.

Тёмная эльфийка тоже отмылась в ледяной воде горного ручья. Внутрь мы вернулись вместе уже в другом статусе. Мы заходили как хозяева, которые эту стоянку не просто взяли на меч, а начали планомерно обживать. Ги действительно спал в своем углу, свернувшись калачиком на грязной подстилке и стараясь занимать как можно меньше места, словно мечтал слиться со стеной. Молдра устроилась на лежанке, уже по-человечески завернувшись в шкуру, но не легла, а села так, чтобы постоянно держать дверь в поле зрения. Я закинул в прожорливую печь свежих дров и опустился на лавку, поймав себя на пугающей мысли, что впервые за все время пребывания в Барзахе я перестал ежесекундно вслушиваться в лесные шорохи, как затравленный зверь, а просто сидел и планировал, чем занять остаток дня. Эта мысль сама по себе являлась тревожным симптомом. Мы слишком быстро расслабились и начали вести себя так, будто эта чужая хижина прошла проверку на прочность и стала нашим законным домом.