Мы с Молдрой дежурили по очереди, но эта очередь была чистой воды фикцией, в которой никто из нас толком не спал и не отдыхал. Эльфийка даже с прикрытыми глазами оставалась натянутой до предела, словно хорошая боевая тетива, и я прожил рядом с ней достаточно долго, чтобы не путать ее внешнюю каменную неподвижность с настоящей расслабленностью. Ги первые пару часов клевал носом, затем с тихим вскриком вздрагивал, просыпался и дико озирался по сторонам. Он каждый раз надеялся, что плен и мертвые хобгоблины окажутся лишь дурным сном, а потом натыкался взглядом на мой ботинок, вспоминал реальность и покорно сникал обратно к стене.

Я несколько раз бесшумно поднимался с лавки, подходил к двери и приоткрывал створку ровно на ту ширину, которая позволяла просунуть лицо и оглядеть двор. И каждый раз наблюдал одну и ту же удручающую картину. Чернильную темноту. Уходящий вниз заснеженный склон. Черные стволы деревьев. Белеющий в темноте снег. Мой взгляд не находил ни единой зацепки, ни одной подозрительной тени, которую можно было бы классифицировать как угрозу, всадить в нее стрелу или хотя бы предметно, с чувством выматериться в ее адрес.

Но самым паршивым во всей этой ситуации был не сам факт присутствия врага снаружи. Хуже всего было осознание того, что на склоне прямо сейчас могло рассредоточиться сразу несколько мобильных групп, и каждая из них знала о нас на порядок больше, чем мы о них. Наш актив состоял лишь из факта их существования и одного свиста. Они же, если верить сбивчивым объяснениям Ги и моей собственной логике, досконально изучили саму заимку, повадки прежних хозяев, расположение троп, источники воды и удобные выходы со склона. Более того, они наверняка уже успели просчитать наше решение остаться внутри хижины. Любой нормальный гуманоид, который после долгой беготни по промерзшим скалам вдруг обнаружил крепкие стены, горячую печь и запасы еды, в девяноста девяти случаях из ста ни за что не шагнет обратно в ночную метель. Он начнет убеждать себя в том, что опасность, безусловно, реальна, но она грозит ему где-то там, в неопределенном будущем, а не прямо сейчас. Я прекрасно понимал эту психологическую ловушку. И все равно продолжал сидеть внутри.

Под самое утро я долго не мог поймать то странное чувство, которое царапало мозг и вызывало глухое раздражение. А потом до меня дошло. За стенами по-прежнему стояла первозданная тишина. На двор не прилетело ни одной зажигательной стрелы, по крыше не стукнул ни один камень, под окном не раздалось ни единого шороха крадущихся ног, никто даже не попытался проверить дверь на прочность. В любой нормальной боевой ситуации отсутствие штурма принесло бы облегчение. Но только не сейчас. Сейчас эта идеальная горная тишина действовала на мою нервную систему как обещание скорой и неизбежной зубной боли. Врач уже включил бормашину, поднес ее к лицу, но почему-то не сверлит. И ты сидишь в кресле, истекаешь потом и ждешь, потому что прекрасно знаешь, что боль никуда не исчезнет, она просто берет паузу перед рывком. Накопленное за ночь напряжение никуда не ушло. Оно основательно обжилось в нас, въелось в скованные позы, пропитало прерывистое дыхание, отравило мысли и под самый рассвет стало казаться почти естественным состоянием организма. И вот именно это привыкание к опасности было по-настоящему пугающим.

Когда прямоугольник окна начал медленно наливаться серым светом, я первым делом зафиксировал в себе не радость от пережитой ночи, а острое, очень человеческое желание расслабиться. Мозг услужливо подкидывал спасительную идею, что раз уж нас не вырезали в самой удобной для этого густой темноте, значит, прямо сейчас можно позволить себе выдохнуть и перестать дергаться от каждого скрипа половицы. Не растечься лужей до состояния полного расслабленного идиотизма, конечно… Нет. Просто слегка ослабить натянутый внутренний поводок со строгим ошейниом. Мысль показалась мне скользкой и опасной, как покрытый ледяной коркой речной камень на горной переправе, но в голову с пугающим упрямством лезть она не прекратила.

Ночь всегда выступает лучшим союзником для нападающих. Если эти пращевики действительно хотели ворваться в дом, вцепиться нам в глотки, забросать нас камнями при попытке выскочить наружу или просто держать периметр в жестком кольце до нашего полного истощения, темнота играла им на руку на все сто процентов. Но они этим преимуществом не воспользовались. Означало ли это, что они сняли осаду и ушли по своим делам? Черта с два. Означало ли это, что у нас появилась фора хотя бы на первую половину дня? Очень может быть. И вот, вооружившись этой крошечной надеждой, измотанный бессонницей я уже мог уговорить себя на целую серию фатальных решений. Со стороны они выглядели бы логичными и обоснованными, а изнутри оказались бы банальной усталостью, наспех переодетой в тактический расчет.

Я поднялся с лавки, шагнул к двери, распахнул створку значительно шире, чем делал это ночью, и полной грудью вдохнул морозный, обжигающий легкие серый воздух рассвета. Холод покусывал за щеки и бодрил. На покрытом снежной коркой пространстве вокруг заимки лежала самая обычная, кристально чистая утренняя пустота. Во дворе не было ровным счетом ничего настораживающего. Я не увидел ни единой очевидной метки, которую вражеский отряд мог бы оставить нам на долгую память. И именно эта подчеркнутая обыденность горного пейзажа давила на психику сильнее любого окровавленного следа на пороге.

Окружающие горы выглядели ровно так, как и полагалось выглядеть горам, стоящим здесь сотни тысяч лет подряд. Суровая природа всем своим видом демонстрировала абсолютное равнодушие к тому, убьют нас сегодня до обеда или перережут глотки только завтра к вечеру. Пустой, нетронутый склон. Бледное, вымороженное небо над головой. Темная полоса хвойного леса далеко внизу, укрытая утренней дымкой. Сизый дым, спокойно поднимающийся из каменной трубы хижины. Мир снаружи вел себя так, будто в нем по-прежнему все в полном порядке.

Молдра неслышно подошла ко мне со спины, плотнее запахнув на узких плечах черную парчу своей трофейной мантии, и прищурилась, привыкая к резкому утреннему свету.

— Не люблю я такие зори после паршивых ночей, — произнесла она, глядя из-за моего плеча. — Они всегда изо всех сил пытаются изображать, будто накануне ничего не случилось.

— Так пока ничего и не случилось, — веско ответил я, хотя сам прекрасно слышал, насколько фальшиво и сомнительно прозвучала моя фраза.

— Именно что пока, — эхом отозвалась она, надолго задержав цепкий взгляд на изломанной линии леса внизу. — Вопрос только в том, какой именно вывод ты сейчас собираешься сделать из всего произошедшего.

Я промолчал, отведя глаза. Именно этого прямого вопроса я и пытался избежать, потому что мой уставший мозг уже начал подкидывать готовые, удобные ответы.

— Если бы они всерьез собирались бить нас ночью, они бы били, — произнес я, взвешивая каждое слово. — Или хотя бы попытались прощупать оборону. Дернули бы дверь, бросили камень в окно, прошлись бы по крыше. Но ничего этого не случилось. Тишина.

— Или они просто оказались куда терпеливее, чем ты о них думаешь, — парировала эльфийка, не меняя тона.

— Такой вариант тоже возможен, согласен. Только я совершенно не горю желанием прямо сейчас подхватывать все наше барахло, выгонять вас на мороз и тащиться наугад по сугробам сразу после бессонной ночи. И все это только потому, что какой-то ублюдок один раз свистнул со склона и пропал.

Она повернула голову и посмотрела на меня очень долгим, пронизывающим взглядом. В ее темных глазах не было ни привычной насмешки, ни ядовитой колкости, и именно от этой серьезности мне стало еще неуютнее.

— Ты уже все решил, — озвучила факт тёмная эльфийка.

— Я уже все взвесил, — упрямо поправил я ее формулировку. — Давай считать объективно. Тепло от печи, надежная крыша над головой, источник воды в шаговой доступности, запасы еды, трофейное оружие, системные сумки, раб, возможность хотя бы немного перевести дух. Вся эта куча плюсов весит гораздо больше, чем один невнятный свист без какого-либо продолжения. Мы остаемся здесь еще на часть дня. Я не предлагаю расслабляться и бросать оружие. Мы просто не рвемся сломя голову на открытый склон, где нас как раз и может догнать охотничий отряд на открытом месте. Они эти места знают, а мы — нет.

Молдра едва заметно дернула правым плечом, словно этим жестом мысленно вычеркивала из нашего диалога все эмоции и лишние аргументы.

— Само решение мне категорически не нравится, — произнесла она ровно. — Но мне нравится та прагматичная логика, по которой ты его выстроил.

— Спасибо за поддержку…

— Я тебя вовсе не поддерживала. Просто не вижу лучшего выхода для нас прямо в этот момент.

На этой прагматичной ноте мы и сошлись. Сидевший у печи Ги выслушал мой короткий приказ оставаться на месте в абсолютном молчании. Мне даже показалось, что где-то в самой темной глубине своей гоблинской души он испытал нечто похожее на искреннее облегчение. Для него прочные деревянные стены дома все равно значили гораздо больше, чем открытый всем ветрам склон, где неизвестные могли начать охоту на нас. И я, не смотря на глубокое внутреннее раздражение, понимал его логику слишком хорошо.

Сразу после того как решение остаться было озвучено вслух, что-то внутри меня окончательно сдвинулось с мертвой точки. Сдвинулось совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы захваченная заимка снова перестала казаться капканом и превратилась в место, где можно хотя бы на короткое время развернуть плечи по-человечески. Я прекрасно знал, что смертельная опасность никуда не испарилась. Молдра читала это напряжение в воздухе не хуже меня. А Ги наверняка осознавал масштаб угрозы лучше нас обоих вместе взятых. Но мое тело, измученное бессонной ночью и вчерашними схватками, слишком охотно и жадно цеплялось за любую форму предсказуемой рутины.

Именно в этот момент я и вытащил из системной сумки карту «Владение щитом».

Сам щит тоже вытащил и поставил у бревенчатой стены. Это был тот самый трофей, который я добыл вчера. Тяжёлый, топорно сработанный, туго обтянутый сыромятной кожей, он был сколочен из толстых досок, подозрительно напоминающих своей чугунной плотностью хороший земной дуб. Еще вчера, убирая его в бездонное нутро «Сумки Мародёра», я четко поймал мысль, что бросать в снегу такой кусок прикладной пользы было бы полнейшим идиотизмом. Сейчас, в утреннем свете, эта мысль созрела и оформилась в план. Раз уж мы приняли рискованное решение отсиживаться днем здесь, под прочной крышей, имея в распоряжении хотя бы немного свободного пространства, то системную карту следовало изучить. Возможно нам придётся обороняться, а умение обращаться с щитом не будет лишним при таких раскладах. Системных очков было откровенно жалко, но нужно было карту немедленно заставить работать на себя, через напряжение рук, ног и спины. Иначе от такого скоростного «обучения» будет не больше реального толка, чем от красивого мотивационного плаката на стене у жиртреста, который уже пятый год торжественно обещает себе пойти в зал со следующего понедельника.

Я плотно уселся на скрипучую лавку, достал пластину и мысленным усилием активировал навык.

Карта мгновенно рассыпалась меж пальцев колючей металлической пылью. Знакомое, слегка тошнотворное внутреннее движение системного вмешательства прокатилось по нервным узлам, но прошло на удивление быстро и легко. Я не почувствовал яркой, раздирающей мышцы ломки, с которой в меня обычно вколачивались действительно глубокие умения вроде перестройки каналов Ци. Здесь механика работала иначе. Никакой глобальной трансформации организма. Никакой перестройки костей. Система просто загрузила в меня короткий, невероятно плотный и спрессованный пакет чужой прикладной памяти. Этот пакет не сделал меня великим мастером обороны по щелчку пальцев, зато он намертво вколотил в мою голову и сухожилия базовую кинематику процесса.

Я подошел к стене и поднял трофейный щит, и в ту же секунду физически ощутил первую критическую ошибку, которую совершал вчера днем, когда просто таскал эту деревяху как полезный груз. Просто держать кусок дерева перед собой на вытянутой руке — это еще не значит владеть щитом. Так способен встать любой уличный дурак. Система предельно жестко вбила в меня понимание, что важно не просто выставить щит вперед, а самому правильно укрыться за ним. Нужно было поджать корпус, спрятать уязвимые суставы, убрать живот и при этом оставить себе пространство для маневра, чтобы иметь возможность шагнуть, довернуться, с силой толкнуть противника или принять тяжелый рубящий удар так, чтобы разрушительная кинетика ушла в упругие ноги и спину, а не раздробила тебе кисть, локтевой сустав и ключицу с первого же хорошего попадания.

Начал с простейших базовых элементов. Поднял тяжелую конструкцию на уровень грудной клетки. Крепко перехватил задубевшие кожаные ремни предплечьем и кистью. Покачал щит вверх-вниз, пробуя смещенный центр тяжести. Сделал аккуратный, скользящий шаг вперед. Затем такой же плавный шаг назад. Снова подался вперед, но уже с легким доворотом левого плеча, закрывая сектор.

Сразу же всплыла проблема — моя въевшаяся привычка двигаться с полуторным мечом начала откровенно саботировать процесс. Работа с мечом почти всегда требует пространства, амплитуды, замаха, свободного места под уклонение и обязательного выхода на хлесткий обратный удар. Со щитом же вся моя геометрия должна была стать принципиально иной — короче, собраннее, плотнее и на порядок злее. Из вольного фехтовальщика я должен был превратиться в компактную, неудобную для врага, постоянно давящую конструкцию, которая прет вперед и не дает выбить себя из равновесия.

Я упрямо прогонял правильную стойку раз за разом, стирая пот со лба и внимательно прислушиваясь к новому, зарождающемуся чувству в теле. Левая нога всегда чуть впереди полусогнута. Центр тяжести опущен ниже к полу. Левое плечо не выставлять под удар. Открытый правый бок держать под контролем. И самое главное — не пытаться тащить эту дубовую тяжесть одними мышцами руки, а жестко подпирать ее всем весом корпуса. Я должен был идти за щитом, сливаясь с ним, а не просто держать его перед носом, как последний дилетант, которому сейчас аккуратно выбьют запястье и отправят его же щит прямиком в лицо.

Молдра первое время наблюдала за моими упражнениями в абсолютном молчании, прислонившись к косяку окна. Затем она тихо, но отчетливо хмыкнула, когда я на третьем круге чуть не запнулся о собственную же правую ступню при попытке резкого разворота.

— Становится немного лучше, — протянула она своим фирменным сухим тоном. — Хотя пока твое представление больше похоже на возню деревенского дурачка, который по пьяни решил жениться на деревянной крышке от пивной бочки и теперь отчаянно пытается научиться с ней танцевать.

— Твоя моральная поддержка сегодня просто льется рекой, — огрызнулся я, не прерывая шага.

— Я просто беспристрастно фиксирую визуальные факты… Надо признать, невеста у тебя что надо. Крепкая, молчаливая и выдержит любые побои.

— Это ты сейчас так изящно намекаешь на мой специфический вкус при выборе компании для выживания?

— Я сейчас предельно прямо намекаю, что если уж ты решил заняться этим делом всерьез, то перестань так отклячивать левое колено при выпаде. Тебе его срубят или проколют первым же нижним махом.

Я коротко кивнул, признавая ее правоту, на ходу перестроил постановку ног и снова плавно пошел по невидимой линии атаки. И вот это осознание ошибки стало главным результатом утренней тренировки. Системный навык ранга F не превратил меня в непробиваемого рыцаря-щитоносца по взмаху волшебной палочки. Он не подарил мне красивого и законченного мастерства. Система лишь услужливо снесла самый тупой, непреодолимый барьер между состоянием «я просто держу тяжелую штуку из досок» и «я понимаю, как именно за этой штукой выживать в бою». А дальше нужно было раз за разом прогонять это новое понимание через собственное тело, пока вколоченные Системой движения не перестанут ощущаться чужими.