Назавтра я отправилась в сопровождении господина де Шамбо завтракать в Каноле у господина де Брукана. Когда мы все трое сидели за столом, дверь в сад отворилась, и мы увидели госпожу де Фонтене под руку с Тальеном. Я очень удивилась, ведь она не сказала мне о своем плане. Брукан был ошеломлен, но быстро пришел в себя. Что до меня, я старалась преодолеть волнение, еще более усилившееся при виде человека, вошедшего вместе с Тальеном, позади него. Он приложил палец к губам, глядя на меня, и я отвела глаза. Это был господин де Жюмильяк, которого я хорошо знала; скрываясь в Бордо я уж не знаю под каким именем в качестве служащего, он сопровождал комиссара. Тальен, вежливо поприветствовав Брукана и извинившись, что позволил себе пройти через его сад по пути к дому шведского консула, подошел ко мне с предупредительностью старых придворных и самым любезным образом сказал: «Мадам, говорят, что я могу сегодня загладить нанесенные мною вам обиды, и я совершенно расположен это сделать». Тут я позволила себе смягчиться и, оставив принятый поначалу холодный высокомерный тон, объяснила ему тоном приемлемо вежливым, что у меня есть денежные дела на Мартинике — это было почти правдой — и я хотела бы туда поехать, чтобы заниматься ими, и что я прошу у него паспорт для себя, своего мужа и детей. Он спросил: «Но где же ваш муж?» На что я ответила со смехом: «С вашего разрешения, гражданин комиссар, я вам этого не скажу». — «Ну, как хотите», — вежливо отвечал он. Чудовище вело себя мило. Его прекрасная любовница пригрозила ему, что больше не станет с ним встречаться, если он меня не спасет, и эти слова обуздали на время его жестокость.

После нескольких минут разговора зашла речь о том, чтобы пойти к шведскому консулу господину Вангеймерту. Господин де Брукан предложил пройти через небольшую песчаную пустошь, разделявшую два участка. Он послал человека предупредить консула. Я извинилась и сказала, что не пойду, под тем предлогом, что мне надо было заняться ребенком, которого служанка принесла в Каноль. Но госпожа де Фонтене, не сводя с меня своих больших черных глаз, сказала мне: «Идите же!», и я поняла с ужасом, что должно произойти. Она сама взяла под руку де Брукана, а Тальен подал руку мне!.. Не могу выразить, что я испытала в этот момент. Я и теперь, спустя пятьдесят лет, дрожу, когда пишу эти строки. Если бы под угрозой была одна моя жизнь, если бы жизнь моего мужа не зависела от того, откажусь ли я или приму эту предложенную мне руку, я бы ее оттолкнула. Сделав над собой усилие, я ее приняла и воспользовалась этим моментом, чтобы окончательно устроить свое дело. После того я стала говорить с ним о гражданке Терезии Кабаррюс — так он ее называл. Но вот вам непоследовательность человеческого ума! Я поостереглась говорить ему, что она, будучи женой советника Парламента, не принадлежала к категории лиц, представленных той королеве, которую он и его сподвижники только недавно сгубили на эшафоте; это ему не понравилось бы.

Бедный господин Вангеймерт и его очаровательная дочь, которая потом стала госпожой Бетманн и жила во Франкфурте, были ни живы ни мертвы от этого любезного визита комиссара. Однако они хорошо держались, только красивый цвет лица мадемуазель Вангеймерт уступил место смертельной бледности. Я очень старалась не создать у нее впечатления, что я принадлежу к обществу Тальена, и едва улучила момент шепнуть ей словечко, чтобы объясниться по этому поводу. Все прошли в бильярдную, где Тальен сыграл две или три партии, из которых одну с бедным Бруканом, который промахивался на каждом ударе, хотя был очень хорошим игроком.

Наконец Тальен объявил, что у него назначена встреча и ему пора уходить. Он вытащил часы и посмотрел, который час. «Какие у вас красивые часы», — сказала госпожа де Фонтене. «Да, — отвечал он. — Это одни из этих новых часов Бреге, ценой от 7000 до 8000 франков; их не надо заводить, если только позаботиться не оставлять их более чем на двадцать четыре часа без движения. Хотите себе?» — добавил он, протягивая ей часы. «Ах, спасибо!» — ответила она, как если бы он подарил ей цветок, взяла часы и убрала их к себе в сумочку. Это происшествие внушило мне глубокое отвращение, потому что это был поступок продажной куртизанки. К счастью, взгляд ее не был направлен на меня, потому что негодование, которое она могла прочесть на моем лице, возможно, уничтожило бы в один момент все ее благоволение ко мне. В то время, увы, жизнь целой семьи зависела от улыбки женщины и каприза существа, которое представлялось вам облаченным в испачканный кровью покров.

По завершении этого визита, который, как мне казалось, длился целый век, мы возвратились в Каноль с господином де Бруканом; господин де Шамбо спрятался, когда пришел Тальен. Когда мы остались одни, меня поразила перемена в выражении лица де Брукана. Он бросился на канапе в таком волнении, что это меня встревожило, и, поскольку людям всегда свойственно предполагать в глубине души, что переживания их друзей относятся к ним, я со смертельным беспокойством спросила его о причинах его волнения. «Увы! — сказал он. — Вы видели эти часы, которые Тальен отдал госпоже де Фонтене? Так вот, это часы бедного Сэжа!» То был мэр Бордо, близкий друг де Брукана, ставший одной из первых жертв Террора в Бордо. «Когда его приговорили, он положил их на стол этого кровавого трибунала со словами: „Вот, возьмите, я не хочу, чтобы они достались палачу". И Тальен их взял и положил себе в карман»^{128}.

Понятно, какое отвращение вызвал у меня этот рассказ. Мне хотелось бы думать, что гражданка Терезия не знала этой истории, когда принимала подарок.