Через два часа после моего возвращения в Бордо Александр, секретарь Тальена, принес мне приказ, согласно которому муниципалитету Бордо предписывалось выдать паспорт гражданину Латуру и его жене, с двумя малолетними детьми, для следования на Мартинику на борту судна «Диана». Теперь, когда я заполучила эту драгоценную бумагу, мне оставалось только вызвать в Бордо моего мужа; если бы эти бумаги не были в порядке, американский капитан не захотел бы взять его на борт.

Путешествие из Тессона в Бордо было столь же трудным, сколь и опасным. Бони, как я сказала выше, ни минуты не медлил и отбыл в Блэ, как только начался отлив. Он еще раньше добыл себе обычный паспорт, потому что без этого нельзя было ни выехать из пределов департамента, ни въехать в департамент Нижняя Шаранта, где в десяти лье от границы с Жирондой находится Тессон. Но после въезда обратно в Жиронду для поездок в любом направлении достаточно было обычной карточки безопасности, в которой не было описания внешности. У Бони, конечно, была его собственная карточка безопасности, но ему нужна была еще одна для моего мужа. Тогда он пошел к одному своему другу, который в то время был болен и лежал в постели, и взял у него на время карточку под тем предлогом, что куда-то задевал свою. Бедный больной у себя в постели даже не догадывался о том, какой опасности подвергался; если бы моего мужа арестовали с этой карточкой, ее действительный владелец, несомненно, отправился бы на эшафот. В паспорте Бони было указано, что он едет за зерном, которое в Нижней Шаранте имелось в избытке, а в Бордо его совершенно не было, и булочники замешивали в хлеб муку всякого рода, овсяную, бобовую и прочую.

Бони уехал вечером. Если есть у меня какой-то враг в этом мире, я не пожелала бы ему иного наказания, чем испытывать то смертельное беспокойство, которое я переживала три последующих дня. В то время, когда кровь лилась потоками каждый день, когда столько несчастных жертв гибли из-за предательства и трусости тех, кто был прежде ими облагодетельствован, я отдала жизнь того, кто был мне дороже всех на свете, в руки человека, с которым была знакома от силы полгода. Он так хорошо играл роль революционера — была ли это только роль? Может быть, это добрые его чувства были притворными? Я старалась прогонять эти ужасные подозрения, но чем больше я представляла себе опасность, угрожавшую жизни Бони, который поехал за несчастным изгнанником, опасность, на которую он шел только ради меня, тем менее понятной и объяснимой я находила такую преданность, если только все это не имело целью его выдать. Мне потом рассказывали, что чувство непреодолимой силы, которое Бони мне никогда не давал даже заподозрить и безнадежность которого он сам понимал, до такой степени возвысило его душу, что внушило ему эту необыкновенную преданность. Ничто не позволяет мне принять такое объяснение. Говорили, кстати, что он был очень привязан к мадемуазель де Сансак, дела которой он вел; но она была на много лет старше его, и здоровье ее было вконец расстроено. С другой стороны, он страстно любил свою молодую жену, умершую родами в восемнадцатилетнем возрасте менее чем за год до того, и не похоже было, чтобы он уже утешился в этой потере.

Как бы то ни было, я рассчитала каждое мгновение, которое у него должно было уйти на совершение этого полного опасностей путешествия. Я в тревоге отсчитывала минуты, и вечером третьего дня, около 9 часов, считала возможным уже надеяться, что судно из Блэ, приходящее каждый день с приливом, привезет столь долгожданного путешественника. Пожиравшее меня лихорадочное нетерпение не давало мне оставаться в доме.

Я пошла в темноте с господином де Шамбо на пристань в Шартрон, куда, как я знала, причаливает судно из Блэ. Темно было так, что невозможно было различить речную воду. Я не осмеливалась ничего спросить, потому что знала, что во всех местах на реке, где можно высадиться, полно шпионов полиции. Наконец, после долгого ожидания, мы услышали, как пробило половину десятого; господин де Шамбо, у которого не было с собой карточки безопасности, заметил мне, что у нас осталось только полчаса, чтобы безопасно вернуться в дом. В этот момент мимо нас проходили два матроса, говорившие по-английски. Я рискнула спросить у них на их языке, какой сейчас прилив. Они, не колеблясь, ответили, что уже час, как начался отлив. Потеряв на этот день всякую надежду, я в печали вернулась домой и провела ночь в тревоге, воображая себе все препятствия, которые могли задержать Бони и его несчастного спутника. Сидя на кровати рядом с милыми моими двумя детьми, я прислушивалась к малейшему шуму, который мог бы вновь зажечь во мне надежду. Увы! Никогда еще в доме не было так тихо.

Пока я так дрожала от беспокойства и нетерпения, пока меня одолевали ужасные видения, как моего мужа опознают, арестовывают, ведут в трибунал и тащат на эшафот, он спокойно спал в удобной постели, которую Бони приготовил для него еще до отъезда в уединенной незанятой комнате того же дома. Утром служанка, придя одевать мою девочку, сказала мне с безразличным видом: «Кстати, мадам, тут господин Бони пришел и спрашивает, встали ли вы уже». Я сделала над собой огромное усилие, чтобы не вскрикнуть, и можно понять, что туалет не занял у меня много времени. Тут вошел Бони и рассказал мне, что они добрались до Блэ слишком поздно, чтобы попасть на обычное судно, на котором, вдобавок, моего мужа могли опознать. Он нанял рыбацкую лодку, хотя оставалось еще три часа отлива. Ветер был благоприятный и очень сильный, они пустились в море и вскоре догнали, а потом и обогнали обычное судно. Таким образом, они прибыли еще до того времени, когда я их ожидала в отчаянии на берегу реки.

Я умирала от нетерпения войти в комнату, где находился тот, кого я любила больше всего на этом свете. Но Бони посоветовал мне одеться, как если бы я собиралась выходить, чтобы обмануть няньку, и эта необходимая предосторожность показалась мне пыткой. Наконец, спустя полчаса, я вышла под предлогом, что собираюсь сделать какие-то покупки, и прошла к Бони, а он меня провел по потайной лестнице в комнату моего мужа. Наконец мы встретились, после шести месяцев самой мучительной разлуки!

Моя жизнь отмечена светлыми воспоминаниями, которые сияют, как прекрасная звезда в ночной тьме. День нашей встречи относится к их числу. Мы не были спасены. Нам угрожала опасность даже более непосредственная, более близкая, более верная, чем все те, которым мы подвергались прежде. Однако же мы были счастливы, и смерть, которую мы могли видеть совсем близко, более не пугала нас теперь, когда нам можно было надеяться, что если она поразит нас, то поразит нас вместе.

Я хотела узнать подробности их полного опасностей путешествия. Мой муж мне рассказал.

Бони по прибытии в Тессон совершенно напугал добрую госпожу Грегуар своим нарядом санкюлота, красным колпаком и саблей. Она без зазрения совести отрицала присутствие моего мужа в Тессоне. Бони мог сколько угодно умолять, заклинать, говорить обо мне, о моих детях — ничто не могло ее поколебать. Исчерпав все аргументы, он надорвал подкладку своего жилета, вытащил оттуда бумажку, положил ее на стол и вышел во двор. На бумажке были написаны моей рукой только несколько слов: «Доверьтесь подателю сего. Через три дня мы будем спасены». Добрая госпожа Грегуар, как только этот разбойник, как она его называла, вышел из комнаты, побежала отнести эту записку бедному затворнику. Мой муж, прочитав ее, велел впустить Бони. Госпожа Грегуар очень боялась, ведя этого незнакомца, которого она не могла решиться считать спасителем, в комнату, откуда господин де Ла Тур дю Пен не выходил уже два месяца.

Ночью мой муж надел крестьянскую одежду, которую я ему прислала раньше, и они с Бони ушли пешком по дорогам, знакомым господину де Ла Тур дю Пену. До большой дороги на Блэ они добрались на заре. Пройдя несколько лье по этой большой дороге, которая, как все дороги во Франции в то время, была до последней степени разбита, мой муж объявил, что дальше идти не в состоянии, и лег на обочине. Бони, видя его бледным и обессиленным, подумал, что он вот-вот умрет, и пришел в крайнее отчаяние. К счастью, мимо ехал на телеге крестьянин, направлявшийся на рынок в Блэ. Успокоенный костюмом патриота Бони, он согласился подвезти двух путешественников на своей телеге, и они приехали в Блэ достаточно отдохнувшими, чтобы добраться пешком до порта. В это ужасное время все представляло опасность, и двое мужчин, один из которых походил на нищего, не могли предложить лодочнику нанять его барку для себя одних, не вызвав подозрений. Но Бони подумал обо всем. Он рассказал, что послан не знаю уж какой коммуной, расположенной выше Бордо, чтобы купить зерна для народа. Поэтому никто не удивился, что он берет для себя барку и из человеколюбия подвозит бедного больного гражданина, бежавшего из восставших департаментов. Эта последняя фраза была необходима, чтобы избежать подозрений, которые могло вызвать у хозяина барки отсутствие гасконского акцента у господина де Ла Тур дю Пена.

Когда по прошествии долгих лет припоминаешь, до какой степени подозрительности, абсурдности, безрассудства и страха были доведены умы во Франции в ту эпоху, справедливо называемую эпохой Террора, это трудно понять. А ведь самых простых рассуждений, доступных десятилетнему ребенку, хватило бы, чтобы рассеять смятение и страх разумных людей. Люди не задавали себе, например, вопроса: «Как это в Бордо умирают от голода, в то время как по другую сторону реки припасов первой необходимости имеется в избытке?» Никто не мог это объяснить, и, уж верно, ни один крестьянин из Блэ или Рояна не осмелился бы привезти пару мешков муки в большой город, рискуя быть названным скупщиком. Ни в каких мемуарах того времени эти факты не объяснялись. Я оставляю этот труд Истории и возвращаюсь к истории своей.