Я уже сказала, что господин де Брукан вернулся в свой дом в Бордо. Едва он туда вошел, как за ним пришли, чтобы арестовать и отвести в тюрьму. Он заявил, что занимается всеми вопросами поставок продовольствия для армии, направленной воевать в Испанию, а потому его арест сильно повредил бы этим делам и генерал, командующий армией, был бы этим очень недоволен. Эти весомые доводы, или, скорее, боязнь того, что находящиеся в Париже коллеги господина де Брукана по продовольственной компании могут пожаловаться в Конвент, склонили комиссаров к тому, чтобы поместить его под домашний арест. Это было, конечно, заключение, поскольку он не мог выходить, но он сохранял свободу внутри дома, который был очень велик и в котором он располагал многими средствами для побега в случае совсем уже неминуемой опасности. 25 человек из городской гвардии, поставленные в караул у его двери, были почти все из его квартала и почти все чем-нибудь ему обязаны. Действительно, его доброта и любезность были неисчерпаемы, и в Бордо его обожали.

Ему надо было кормить этих 25 человек в течение всего срока своего ареста, который продлился большую часть зимы. Каждый день караульных меняли. В первый момент испуга им неосторожно доверили ключи от погребов с провизией и вином. Они не оставили ни одной бутылки от изрядного запаса редких и изысканных вин, собранного господином де Бруканом за то время, что он владел этим домом; он получал их из разных краев, какие в подарок, а какие покупал. Одной из шуток этих верных стражей было разбивать каждую опустошенную бутылку в углу двора, и я видела там перед своим отъездом, в марте месяце следующего года, кучу осколков стекла такую большую, что вывезти их не хватило бы трех или четырех больших тачек. Эти мелкие подробности я рассказываю лишь затем, чтобы обрисовать нравы того необыкновенного времени; и я еще знаю далеко не всё, что могло бы его охарактеризовать.

На следующую ночь после ареста господина де Брукана, ближе к полуночи, когда он собирался ложиться, к нему явился муниципальный чиновник вместе с руководителем секции и несколькими гвардейцами и потребовал следовать вместе с ними в Каноль, где они желали провести обыск в его бумагах. Он объяснял, что бывает в Каноле лишь на короткое время по утрам, чтобы посетить свой сад и распорядиться о работах на винограднике, и что он, таким образом, не имеет там постоянного жительства, но это не помогло, и ему пришлось идти без возражений. Он был в крайнем затруднении. Он знал, что мое имя, мое положение в свете, положение моего свекра, который недавно был приведен на очную ставку с королевой в ходе процесса над несчастной государыней, составляли достаточно оснований для проскрипции. Моя погибель казалась ему неизбежной; он не находил никакого средства избавить меня от угрожавшей мне участи и приходил в отчаяние, думая о моем муже, которого он нежно любил и который вверил меня его заботам. Однако отступить назад было невозможно. К счастью, среди его охраны находился один человек, очень ему преданный; угадав его озабоченность, он побежал вперед и подал тревогу.

Я спокойно спала, потому что в двадцать три года люди спят даже у эшафота. Вдруг я чувствую, как меня трясет старая доверенная служанка; вся в слезах и бледная как смерть, она восклицает: «Головорезы идут сюда, чтобы все обыскать и опечатать! Мы все погибли!» И с этими словами она сует мне под подушку довольно большой сверток и исчезает. Я ощупываю сверток и распознаю мешочек, в котором было около 500 или 600 луидоров; господин де Брукан мне говорил, что приберегает его на случай срочной нужды либо для себя, либо для господина де Ла Тур дю Пена или для меня. Это не добавило мне спокойствия, однако же я опасалась, достав сверток из укрытия, нечаянно показать его девице, которая ухаживала за моим ребенком. Я и сама ей не доверяла, и вдобавок врач, господин Дюпуи, недавно обнаружил, что она исполняла при мне роль шпиона. Поскольку эта женщина была многим обязана лично ему, он надеялся все же, что она меня пощадит.

У моей служанки Маргариты была трехдневная лихорадка^{122}; она не спала в комнате у детей, а занимала комнату в другой части дома. Мою маленькую дочь трех дней от роду я велела положить ко мне в постель. Свою кровать и кроватку Юмбера служанка придвинула к алькову, куда забился бедный Дюпуи, ни жив ни мертв, полагая, что пришел его последний час. Приняв эти меры, я снова легла в постель — перед тем я поднялась, хотя шел всего третий день после родов, — и мы стали с твердостью ждать врага. Господин де Брукан говорил потом, что всю свою оборону я будто бы сосредоточила в некоем платочке из розового батиста, который был у меня на голове. Несмотря на эту шутку, я полагаю, что вид я имела очень нехороший.

Комната в нижнем этаже, где я помещалась, была недалеко от входа в дом. Дверь из нее вела в гостиную, где мой верный Замор готовил второпях остатки паштета, а главное, вина и ликеры, чтобы привести наших гонителей в доброе расположение духа. Наконец, после получаса или, лучше сказать, столетия ожидания, они прибыли. Сначала предметом их внимания стало расположение дома и окрестности; затем они прошли в гостиную. Я услышала стук их деревянных башмаков — ношение кожаных туфель и сапог свидетельствовало тогда об отсутствии патриотизма, — а затем их позорные речи. Кровь стыла у меня в жилах, когда я думала о всех опасностях, которым я подвергаюсь. Каждое мгновение мне казалось, что кто-то берется за ручку моей двери. Я прижимала к себе мое бедное дитя, а глаза мои были в ужасе прикованы к этой двери, которая могла внезапно распахнуться, чтобы впустить кого-то из этих лютых зверей. Наконец я отчетливо услышала, как один из них спрашивает: «А что в этой комнате?», а господин де Брукан отвечает: «Тише!» Что говорилось дальше, я не расслышала. Господин де Брукан пересказал мне позже окончание разговора. По вдохновению ему пришла мысль рассказать им, что юная дочь его друзей доверилась ему, чтобы родить тайно в этом уединенном доме, что она всего три дня как родила и что она очень хрупкого здоровья и сильно больна.

Как жалость смогла найти себе место в этих кровожадных душах? Тем не менее они ее в себе ощутили, и те же люди, которые утром видели, как падают двадцать невинных голов, и даже не подумали о пощаде, теперь сняли башмаки, чтобы не шуметь, когда при осмотре верхнего этажа оказались над моей комнатой. Спустя два часа, которые были для меня часами пытки, выпив и съев все, что было в доме, они ушли, уводя своего пленника и передавая роженице свои грубые комплименты.

Я осталась одна в Каноле со своим славным доктором, который начал уже успокаиваться, хотя опасности еще совсем не закончились, как раз наоборот. Но я всегда замечала, что люди, которые легко пугаются, так же легко и успокаиваются. И теперь, когда миновала большая опасность, связанная с приходом муниципальной гвардии, к доктору вернулась его безмятежность. Это был человек умный, добродетельный и религиозный. Он превосходно изучил свое искусство, и я, согласно принятому мной правилу никогда не пренебрегать возможностью чему-то научиться, воспользовалась этим, чтобы много узнать из медицины и хирургии. Поскольку у нас не было никакой книги по этим наукам, он устно прочел мне небольшой курс акушерства и операций. Взамен я давала ему уроки шитья, вышивания и вязания. Он был очень ловок в ручной работе и быстро достиг успехов в этих рукодельях. Спустя недолгое время ему пришлось после отъезда из Каноля больше полугода скрываться у крестьян в Ландах, где у него не было ни одной книги и никакой работы; как он мне потом говорил, он умер бы от скуки, если бы, благодаря преподанной мной науке, не оказался способен занять свои дни изготовлением чулок и рубашек для всей семьи, которая его приютила.