Вечером по моей просьбе добрый врач читал мне газеты. Чтение это было тогда ужасным. Еще более ужасным оно стало для меня, когда мы однажды обнаружили отчет об очной ставке моего почтенного свекра с королевой. Там описывался гнев Фукье-Тенвиля, когда господин де Ла Тур дю Пен продолжал именовать ее «королевой» и «Ее Величеством» вместо «женщины Капет», как желал того государственный обвинитель. Мой испуг дошел до предела, когда я узнала, что господин де Ла Тур дю Пен, когда у него спросили, где находится его сын, ответил простодушно, что тот находится в своем поместье возле Бордо. Результатом этого слишком правдивого ответа стал приказ, направленный в тот же день в Сент-Андре-де-Кюбзак, арестовать моего мужа и отправить в Париж.

Он находился в Буе, и у него был всего один час, чтобы спастись. К счастью, предвидя такую возможность, он держал наготове в конюшне довольно хорошую лошадь под тем предлогом, что ему надо съездить к арендатору. Переодевшись, как мог, он уехал с намерением добраться до поместья Тессон возле Сента и спрятаться там в замке, который хоть и был под секвестром, но там оставался превосходный консьерж со своей женой. Недостатка в деньгах он не испытывал: у него было около 10000 или 12000 франков ассигнациями. Он ехал шагом всю ночь. Погода была ужасная, лил проливной дождь, гром грохотал не переставая. Вспышки молний слепили и пугали его лошадь, довольно норовистую.

На выезде из почтовой станции Сен-Жени на дороге из Блэ в Сент его окликнул человек, стоявший перед ничем не примечательным домом: «Что за погода! Гражданин, не хотите зайти переждать грозу?» Господин де Ла Тур дю Пен согласился, сошел с лошади и привязал ее под навесом небольшого сарая, расположенного, к счастью для него, как это будет видно из дальнейшего, совсем рядом с дверью.

«Вы очень рано запрягаете быков», — сказал он старому крестьянину. «Да уж, — ответил тот. — Еще трех часов нет, но я хочу добраться до места рано утром». — «А, так вы едете на ярмарку в Понс, — нашелся с ответом мой муж, — и я тоже еду туда; я еду за зерном для Бордо». С этими словами они вошли в дом. У огня сидел какой-то пожилой человек, как казалось, ожидавший крестьянина. С четверть часа прошло в разговорах о дороговизне зерна и скота. Тут человек, сидевший у огня, вышел из дома и через десять минут вернулся опоясанный трехцветным шарфом. Это был мэр. «У вас, гражданин, без сомнения, есть паспорт?» — спросил он моего мужа. «Да, конечно, — храбро ответил тот, — без этого не ездят». С этими словами он достал негодный паспорт на имя Гуверне, которым он пользовался все лето при переездах из Сент-Андре в Бордо и обратно. «Но, — заявил мэр, осмотрев бумагу, — в вашем паспорте нет визы, чтобы ехать в Нижнюю Шаранту. Останьтесь здесь до утра. Я проконсультируюсь с муниципальным советом». После этого он уселся на прежнее место.

Мой муж почувствовал, что погиб, если не проявит отвагу. Во время этого разговора хозяин дома, которого разговор, по виду, тяготил, подошел к открытой двери и произнес громко, словно бы говоря сам с собой: «А, вот и погода прояснилась!» Мой муж поднялся совершенно спокойно. (В то время, мой милый сын, ваш отец не был еще таким, каким вы его запомнили. Ему было тридцать четыре года, он был очень проворен и в ловкости мог поспорить с самыми умелыми наездниками.) Незаметно, продолжая говорить о том, что гроза утихла, он подошел к двери, остававшейся открытой, протянул руку наружу и отвязал повод своей лошади. Одним прыжком он вскочил на нее, вонзил шпоры ей в бока и был уже далеко к тому моменту, как бедный мэр покинул свое кресло, стоявшее у огня, и добрался до выхода из дома. Правда, паспорт остался у него в руках как залог, но он не стал об этом говорить, что, возможно, было благоразумно в то время, когда что угодно давало повод для подозрений.

Господин де Ла Тур дю Пен не решился ехать через Понс, где в тот день была ярмарка. Он остановился в Мирамбо, у жившего там прежнего конюха своего отца, в котором он был уверен. Этот человек, по имени Тетар, держал небольшую гостиницу и раз в неделю водил деревенский дилижанс в Сент. Он предлагал спрятать моего мужа у себя, но у него были маленькие дети, и он боялся, что они проболтаются. Он предложил лучше попросить убежища у его шурина, состоятельного владельца слесарной мастерской, женатого и бездетного. Тот согласился за довольно крупную сумму и после заключения сделки спрятал моего мужа у себя в чулане без окон, сообщающемся со спальней, которая служила также и кухней.

Я после побывала в этой ужасной норе. Один лишь тонкий дощатый пол отделял ее от мастерской, где работали подмастерья и где находились горн и меха. Когда слесарь с женой уходили из своей спальни, они всегда уносили ключ с собой, а мой муж должен был лежать у себя на постели, чтобы не допустить ни малейшего шума. Ему также рекомендовали не зажигать света, опасаясь, что его могут заметить снизу из мастерской. Вечером мастерскую закрывали, и тогда он выходил ужинать с мужем и женой. Конюх часто привозил ему новости, иногда газеты или даже книги, за которыми ездил в Тессон.

Вот так мой бедный муж провел первые три месяца нашей разлуки. Смотритель почтовой станции в Сенте, на преданность которого он мог положиться, не советовал ему ехать в Вандею. Помимо чрезвычайной трудности проезда через линии войск Республики, окружавшие Вандею с юга, настроения роялистов достигли такой степени преувеличения, что человека, остававшегося на службе короля после принятия Конституции — а это был случай господина де Ла Тур дю Пена, — могли и не принять в их ряды. С другой стороны, мой муж мог туда поступить только под вымышленным именем. Открыто примкнув к вандейцам, он подписал бы смертный приговор и своему отцу, и мне.