Мы уехали в Гаагу в начале октября 1791 года. С нами ехала моя золовка со своими двумя детьми и их гувернером. Здоровье ее было очень расстроено, и чахотка, от которой ей предстояло умереть на следующий год, тогда уже сильно развилась. Поскольку она очень любила светскую жизнь, мысль о том, чтобы провести зиму одной в Энанкуре, была ей невыносима. Своего жилья в Париже у нее уже не было. До Революции она жила в доме Ламетов на улице Нотр-Дам-де-Шан вместе со всей семьей. В этом доме мать четверых братьев Ламетов, сестра маршала де Брольи, вырастила своих детей. В то время, о котором я рассказываю, это была уже пожилая женщина, много лет вдовевшая, поскольку Александр, младший из ее сыновей, своего отца не застал. Она была изумительно остроумна и толкова. Маршал, ее брат, помог ей добиться назначения ее сыновей в четыре разных полка, в чем тогда не было ничего необыкновенного.

Но с несправедливостью и абсурдностью, свойственными партийному духу, братьев Ламетов позже много обвиняли в неблагодарности по отношению к двору. При этом забывали, что они были племянники единственного на тот момент маршала Франции, пользующегося заслуженной репутацией^{107} и могущего в случае войны быть призванным к командованию армиями, и было вполне естественно, чтобы эти молодые люди быстро продвинулись в военной карьере. Кстати, трое младших прошли с отличием всю войну в Америке, и один из них, Шарль, был там тяжело ранен. Зять моего мужа, старший из четверых, поселился у себя в поместье, уйдя в отставку с поста командира пехотного полка Короны, когда мой свекор ушел с поста министра. Второй, Теодор, тоже ушел из армии; он еще жив, когда я пишу эти строки в 1841 году. Третий, Шарль, которого во времена нашей молодости звали Мало, женился на мадемуазель Пико, единственной дочери и наследнице плантатора с Санто-Доминго, жившего в Байонне.

История этого брака довольно оригинальна. По возвращении из Америки, еще хромая и пользуясь при ходьбе костылем после ранения в колено, из-за которого ему хотели отрезать ногу, но он на это не согласился, Шарль де Ламет услышал об этой самой девице Пико, которая воспитывалась в монастыре в Париже. Ему сказали, что ей шестнадцать лет, что она хорошенькая и что монахини ею очень довольны. Никому не говоря ни слова о своих планах, он садится в экипаж и едет в Байонну, снабженный письмом нашего друга господина де Брукана, администратора в ведомстве королевского домена, который был связан с господином Пико. Он является к тому в мундире и говорит: «Мсье, посмотрите на меня. Мне двадцать пять лет, я полковник и племянник маршала де Брольи. Я прошел всю войну. У меня очень маленькая доля в наследстве, как у всех младших сыновей в Пикардии, но я из нее еще не проел ни одного су. Если вы согласитесь, чтобы я стал вашим зятем, я думаю, вам не придется в этом раскаиваться». Эта прямота покорила господина Пико. Он был бывший военный и ответил в том же тоне: «Если вы понравитесь моей дочери, дело слажено. Представьтесь ей». Тут же он написал письмо в несколько строк настоятельнице монастыря. Полчаса спустя Мало уже был на пути в Париж. Господин Пико поехал туда вслед за ним и обнаружил, что дочь его уже успела взглянуть на приятное лицо этого оригинального претендента на ее руку и была вполне расположена выйти за него. Она была очень хорошенькая, хотя и мала ростом. Но после первой беременности она внезапно сделалась чрезвычайно толста и дальше только делалась все толще до самой своей смерти.

С тех пор как французское посольство было почти что изгнано из Голландии и граф де Сен-При в 1787 году уехал в Антверпен, куда, как я говорила, к нему направили господина де Ла Тур дю Пена, Франция оставалась представлена в Гааге одним лишь временно исполняющим обязанности дипломатического представителя господином Кайяром. Это был опытный дипломат. Он оказался очень полезен моему мужу, который до тех пор никогда не занимался дипломатией иначе как в виде чтения исторических сочинений, любимого предмета его занятий. Но характер господина Кайяра был мало схож с характером господина де Ла Тур дю Пена. Осторожный до боязливости, он удерживался на своем посту, лишь преувеличивая опасности в своих депешах и убеждая таким образом господина д’Омона, два года как назначенного посланником в Голландию по протекции теток короля, что появиться в Гааге французскому посланнику смертельно опасно. С того дня, как партия штатгальтера, при помощи английского золота и прусских солдат, возобладала над партией патриотов, побежденные и победители носили отрезок оранжевой ленты либо в бутоньерке, либо на шляпе. Женщины привязывали совсем маленькую ленточку к поясу или шейному платку, а слуги носили как кокарду. Один лишь испанский посланник, по приказу своего двора, отказался снизойти до этого или, лучше сказать, пойти на такую низость. Мой муж заявил посланнику, что последует примеру дома Бурбонов. К тому же, с тех пор как не знаю уж по какому декрету во Франции были отменены ливреи, посланникам за рубежом было разрешено использовать ливрею короля, и мы приняли такую ливрею для своих слуг. Недопустимо было нацепить на королевскую ливрею Бурбонов знаки частного лица; ведь штатгальтер представлял собой всего лишь первого военного офицера Республики, хотя и происходил, без всякого сомнения, из очень хорошего рода, и жена его была королевским высочеством. Может быть, оставшаяся обида мешала испанскому двору принять ливрею Оранского дома. Как бы то ни было, эта дипломатическая миссия была единственная, которая не приняла оранжевую ленту. Господин де Монморен, наш превосходный и слабый министр иностранных дел, когда к нему обратились по этому вопросу, ответил моему мужу: «Ну ладно, попробуйте, на ваш страх и риск».

И вот мы приехали в Гаагу в 9 часов вечера, и после ужина мой муж пошел вместе с господином Кайяром к испанскому посланнику. Он сообщил ему, что по его примеру не станет носить оранжевую ленту и люди его тем более не станут ее носить. И вдобавок, заявил он, его люди не станут носить и французскую кокарду, потому что ее цвета совершенно похожи на цвета голландской патриотической партии, и это могло бы вызвать раздражение у гаагского народа, полностью преданного оранжистам. Решение это понравилось испанскому посланнику графу де Льяно, человеку твердого характера.

На следующее утро кормилица моего сына вышла с ребенком на прогулку. Несколько человек из народа находились у решетки двора и смотрели, есть ли на ней оранжевая лента. Не увидев ленты, они стали выкрикивать ругательства по-голландски, которых кормилица, совершенно не зная этого языка, не поняла. Тем не менее она испугалась и сразу же вернулась в дом. Когда подъехали экипажи, которые должны были везти господина де Ла Тур дю Пена к Великому Пенсионарию^{108}, собралась небольшая толпа человек в пятьдесят, но больше для того, чтобы полюбоваться весьма элегантным костюмом нашего негра Замора. Господин Кайяр до тех пор носил оранжевое. Теперь он умирал от страха и винил в опрометчивости моего мужа, которого очень забавлял его испуг.

Верительные письма вручались Великому Пенсионарию, первому министру Соединенных провинций согласно конституции страны. Тот уже передавал их в Генеральные Штаты, где их регистрировал секретарь. Обязанности секретаря исполнял тогда господин Фагель. В знаменитом семействе, занимавшем эту должность с самого ее учреждения, то есть со времени установления Республики, тогдашний секретарь был старшим из пяти братьев. Позже он стал послом короля Нидерландов, который относился к нему как к другу. Из этих пяти братьев живы теперь, когда я пишу эти строки в 1841 году, только третий, Роберт, голландский посланник в Париже, да один из его племянников.

Сам штатгальтер, когда мы прибыли в Гаагу в октябре месяце 1791 года, был в Берлине, где он только что женил своего старшего сына на юной прусской принцессе. Они все вернулись в Гаагу спустя несколько недель, и тогда началась череда празднеств, балов, ужинов и развлечений всякого рода, превосходно подходивших для меня в двадцать один год. Я привезла из Франции много элегантных вещей. Скоро я вошла в большую моду. Мне старались во всем подражать. Я очень хорошо танцевала, имела большой успех на балах и радовалась этому, как ребенок. Никакая мысль о будущем меня не смущала. Я была в первых рядах на всех светских сборищах. Принцесса Оранская не считала ниже своего достоинства одеваться, как я, и поручать причесывать себя моему камердинеру. Эта полная успеха жизнь, которой суждено было продлиться так мало, опьяняла меня.

Когда в марте месяце 1792 года министром иностранных дел был назначен Дюмурье, первой его заботой стало отомстить не знаю уж за какую личную обиду, причиненную ему моим свекром в бытность того министром. Для этого он сместил моего мужа под тем ложным предлогом, что тот якобы не проявил достаточной твердости в требовании возмещения за будто бы имевшее место оскорбление французского флага. Господин де Ла Тур дю Пен получил известие о своем отзыве довольно оригинальным образом. Дюмурье назначил его преемником некоего господина де Бонка-рера, французского резидента при епископе-суверене Льежа. О назначении министр объявил ему такой запиской: «Наконец, мой дорогой Бонка-рер, мы выставили господина де Ла Тур дю Пена за дверь, и я назначил вас на его место». И вот, по ошибке секретаря, эта записка, вместо того чтобы быть отправленной по назначению в Льеж, была прислана моему мужу в Гаагу. Вскрывая свои депеши, присланные с той же почтой, он обнаружил там свою отставку, о которой немедленно подал уведомление Великому Пенсионарию ван дер Шпигелю.

Мы сразу же сняли хорошенький небольшой домик без мебели для нас, моей золовки и ее детей. Она не хотела возвращаться во Францию, предпочитая оставаться со мной в Голландии. В тот же день вся мебель, которая принадлежала нам и которую мы не хотели продавать, была перевезена в этот дом. Остальные предметы обстановки, а также вина, фарфоровые сервизы, лошади и экипажи остались в особняке французского посольства, с тем чтобы выставить их на продажу после прибытия нового посланника в случае, если он не захочет их у нас перекупить. Мой муж, не имея посольского секретаря, так как господин Кайяр был незадолго перед тем отправлен в Петербург исполняющим обязанности дипломатического представителя, передал архивы в руки своего личного секретаря, который был не кто иной, как господин Комб, мой бывший наставник, заботившийся о наших интересах больше, чем мы сами могли бы о них позаботиться.

Господин де Ла Тур дю Пен уехал затем в Англию к своему отцу, который тогда только что прибыл туда, чтобы уговорить его приехать к нам в Гаагу. Из Англии он направился в Париж, откуда с каждой почтой писал мне письма все более и более тревожные.