Господин Бонкарер, которого Дюмурье назначил посланником в Гаагу, не прибыл на свой пост. Его заменили господином де Мольдом. Тот прибыл около 10 августа и встретил плохой прием. Ему не отдавали визитов, за исключением английского посла, держава которого еще не была в состоянии войны с Францией. Он не захотел взять ничего из наших вещей и прислал ко мне своего секретаря сообщить, что он не позволяет устроить их распродажу в гостиных на нижнем этаже особняка французского посольства, хотя сам он занимал только антресоль вместе с одной прислугой, которая служила ему и домоправительницей. Этот секретарь, хоть и показал себя очень грубым, тогда не вызвал у меня такого ужаса, который воспоминание о нем вызывало потом. Это был брат Фукье-Тенвиля.

Поскольку погода стояла очень хорошая, я испросила разрешение устроить распродажу нашей мебели на Корте Ворхаут, красивом променаде перед воротами посольства. Это стало событием в Гааге. Все мои друзья там были; самые мелкие вещи продались за безумную цену; ни одной мелочи не осталось, и я собрала более чем вдвое больше той суммы, которой мне все это стоило. Деньги были отданы в руки господина Мольера, почтенного голландского банкира. Он сохранил их для меня и позднее отправил их мне в Америку.

Наша тетушка госпожа д’Энен, эмигрировавшая в Англию, очень уговаривала меня приехать туда к ней, но здоровье моей золовки так заметно ухудшалось, что я не желала ее покидать. С другой стороны, мой свекор думал приехать к нам в Голландию. Мой муж провел несколько дней в Гааге между 10 августа и убийствами сентября 1792 года^{109}, а потом его отец вызвал его к себе в Лондон.

Поскольку я имела случай узнать многие подробности, касающиеся бегства находившихся в Бельгии^{110} несчастных эмигрантов после битвы при Жемаппе^{111}, я расскажу о них здесь.

Я была очень дружна с принцем Штарембергом, австрийским посланником в Гааге. Этот молодой человек, всего двадцати восьми лет от роду, был так легкомыслен, что больше заботился о своем туалете и лошадях, чем о делах своего посольства. Курьер из Брюсселя почти каждый день привозил ему депеши от князя Меттерниха — отца того, который до сих пор еще правит в Австрии, — аккредитованного при эрцгерцогине Марии-Кристине, правительнице Нидерландов. Господин де Штаремберг переправлял эти депеши в Лондон через Хеллевутслёйс. Этот молодой дипломат без всякого опасения делился со мной всем, что он узнавал нового. Его жена, урожденная д’Аренберг, привозила меня ко двору принцессы Оранской всякий раз, когда там собиралось общество, и дипломатический корпус выказывал мне такую дружбу и любезность, что казалось, будто я по-прежнему к нему принадлежу. Поскольку у меня сохранились очень богатые туалеты, я могла повсюду бывать без особых расходов. При мне тогда оставались только моя служанка Маргарита, которая ухаживала за моим сыном, и мой верный Замор, который с горем пополам меня причесывал, поскольку самой мне это было делать трудно. Что же до моей бедной золовки, то она рано ложилась в постель и после обеда уходила наверх в свои комнаты вместе со своими детьми и их аббатом.

Однажды у принцессы собиралось общество, и Штаремберги должны были за мной заехать. Я сидела уже одетая в своей комнате, когда вошел безумно взволнованный принц Штаремберг со словами: «Все потеряно. Французы нас разбили наголову. Они теперь занимают Брюссель». Он рассказал мне новости, пока мы садились в экипаж, и рекомендовал не подавать вида при дворе, где никто еще не знал об этих важных событиях. Но когда принцесса Оранская вошла и подошла ко мне, я увидела, что ее уже проинформировали. Она спросила, какие у меня новости, приложив свой веер к моей руке, и наши взгляды встретились со значением. Она уже предвидела, какую участь готовит ей будущее.

Бегство эмигрантов, которых более тысячи нашло убежище в Брюсселе, было самым печальным и прискорбным на свете. Успокоенные заявлениями министров эрцгерцогини, которые обещали известить их загодя о приближении французов, они жили там без всякой боязни. С той беззаботностью и непредусмотрительностью, жертвами которой они так часто становились, они полагали себя в полной безопасности в Брюсселе, несмотря на отступление пруссаков в Шампани. Господин де Вобан, от которого я знаю эти подробности, возвращался к себе около полуночи через Королевскую площадь, когда ему послышался будто бы звон подков множества лошадей во дворе дворца, располагавшегося тогда там, где сейчас музей. Он подождал, спрятавшись за выступом здания, и через некоторое время увидел, как все экипажи двора, фургоны, телеги, нагруженные багажом, выезжают и направляются в тишине к тем воротам города, которые называются Намюрскими. Убедившись, что эрцгерцогиня тайно покидает Брюссель, он побежал предупредить самых ближних французов. Те, кто были в тот вечер при дворе, не желали верить в такое вероломство. Однако нескольких мгновений хватило, чтобы убедить их. Трудно дать верное представление о том смятении, которое тут началось, и о страхе, охватившем всех этих несчастных, торопившихся бежать. Ночь прошла в заботах о том, чтобы упаковать те немногие вещи, которые у каждого были. При первом свете дня все лодки, экипажи, телеги были наняты за непомерную цену, чтобы везти одних в Льеж, других в Маастрихт. Самые разумные, как и самые состоятельные, решили перебираться в Англию. Среди беглецов находилось много тех, кого я знала. Многие из них, сохранившие прежние манеры Парижа и Версаля, демонстрировали печальное зрелище самого шокирующего бесчувствия в отношении своих товарищей по несчастью. Я с усердием старалась помогать самым несчастным, но мало заботилась о самых богатых, не скрывая, что, когда у человека есть средства выбраться и он думает только о себе, на меня рассчитывать нечего. Эту критику я адресовала, в частности, господину и госпоже де Шале. Они мне этого никогда не простили.