Я вернулась к своей парижской жизни в здании военного министерства. Почти каждое утро я ездила верхом. Меня сопровождал мой кузен Доминик Шелдон. Я часто бывала в театре с молодой госпожой де Ноайль, мать которой, госпожа де Лаборд, никуда не выезжала. Да и гордость семейств де Муши, де Пуа и де Ноайль не удовольствовалась бы таким сопровождением. Звонкие экю мадемуазель де Лаборд пришлись очень кстати, но от ее родственников семья предпочитала держаться в стороне. Ее свекор герцог де Пуа, очень меня любивший, находил очень приятным, чтобы я сопровождала его невестку, которая в шестнадцать лет с некоторым почтением склонялась передо мной двадцатилетней. Герцогиня де Пуа, со своей стороны, выказывала мне много дружелюбия и доброты и с удовольствием смотрела на то, что жена ее сына выезжает в свет со мной. Мне всегда была совершенно чужда та мелочность души, которая побуждает ревновать к успеху других молодых женщин, и я искренне наслаждалась успехом госпожи де Ноайль. Натали была мне как младшая сестра, и мы с ней часто бывали причесаны и одеты одинаково.

Я не могу, однако, припомнить, почему я никогда не ездила в Мере-вилль, роскошное жилище господина де Лаборда в Босе. Но я часто ужинала в доме семейства Лаборд на улице Артуа вместе с госпожой де Пуа. Там всегда можно было услышать очень хорошую музыку в исполнении всех лучших артистов Парижа. Что же до моих друзей из семейства Рошешуар, то их еще не было в Париже — они довольно поздно возвращались из своего прекрасного замка в Куртее.

Моему свекру с каждым днем министерская должность внушала все большее отвращение. Все полки армии, за малым исключением, восстали. Большинство офицеров, вместо того чтобы противопоставить усилиям революционеров неуклонную твердость, подавали в отставку и уезжали из Франции. Эмиграция превращалась в дело чести. Офицеры, оставшиеся в своих полках или в своих провинциях, получали от эмигрировавших офицеров письма с упреками в трусости и недостаточной преданности королевской семье. Старым дворянам, укрывшимся в своих поместьях, посылали по почте пакеты с маленькими прялками и оскорбительные карикатуры. Им пытались навязать представление о том, что покинуть своего суверена есть их долг. Им обещали интервенцию бесчисленных армий из-за рубежа. Король, слабость которого была равна его доброте, стал бы терзаться угрызениями совести, если бы остановил этот поток. И вот всякий день ему приходилось узнавать об отъезде еще кого-то из его партии и даже принадлежащего к его двору.

Мой свекор, не имея сил противостоять интригам Национального собрания и не находя в короле той твердости, которую вправе был бы ожидать, решил оставить пост министра. Моему мужу было предложено стать его преемником. Он только что закончил план организации армии, который был полностью его творением. Сам король находил, что автор плана был способен привести его в исполнение. Мой муж отказался. Он не хотел заступать на место своего отца, опасаясь, как бы это не было дурно истолковано.

Тогда-то ему и дали место полномочного посла в Голландии. Дело было в последние дни декабря 1790 года. Но было решено, что он заступит на свой пост лишь после того, как король примет Конституцию, последние поправки в которую Национальное собрание должно было внести до конца зимы.

Покинув здание военного министерства, мы поселились в доме у нашей тетушки госпожи д’Энен на улице Варенн, рядом с улицей Бак. Она распорядилась перевезти туда всю свою мебель из дома на улице Верней, который она сдала в аренду. Дом у нее был очень удобный. Мы поселились там вместе с моей золовкой госпожой де Ламет, ее двумя детьми и моим свекром. Мой муж сохранил верховых лошадей и одну лошадь для своего кабриолета, а мой свекор не пожелал больше держать экипаж и оставил только двух упряжных лошадей для кареты, чтобы возить мою золовку и меня. Моя золовка де Ламет почти никогда не выезжала по вечерам. Но каждое утро она ездила на заседания Национального собрания, где садилась на трибуне, устроенной конюшим короля господином де… — я забыла его имя — в зале, одна из стен которой примыкала к его комнатам в манеже Тюильри. Известно, что именно в этом помещении устроили залу заседаний, когда Национальное собрание было переведено в Париж.

Я тоже присутствовала иногда на заседаниях Национального собрания, но не регулярно, как моя золовка. Утренние часы я употребляла с большей пользой. У меня был учитель рисования, учитель танцев, учитель итальянского языка, а если погода позволяла, то я ездила верхом с 3 часов до темноты. Когда мой кузен Шелдон мог сопровождать меня, я ездила в Булонский лес; чаще всего я по полю Гренель доезжала до Ме-донского леса, и в эти дни я брала чистокровного коня, чрезвычайно резвого, аллюры которого мне очень нравились. Но в Булонском лесу с ним мне было одно мучение, потому что он не выносил, чтобы какая-нибудь лошадь шла впереди него, и был всегда готов броситься вскачь.

Однажды весной 1791 года я возвращалась с долгой прогулки в одиночестве, в сопровождении только моего английского конюха. Около половины пятого, собираясь въехать на улицу Варенн, чтобы попасть домой, я обнаружила, что она перекрыта постом национальной гвардии. Тщетно я им говорила, что живу на этой улице, и требовала объяснений, по каким причинам приняты такие меры, угрожающие оставить меня без обеда; мне отвечали только, что был шум в доме семейства де Кастри и что проезд запрещен. Я направилась тогда по улице Гренель, в надежде, что тамошний пост, который я увидела издалека, будет сговорчивее, но и там гвардейцы оказались столь же непреклонны. Пост на улице Сен-Доминик обошелся со мной не лучше. Наконец на улице Университета я нашла проезд открытым и смогла проехать по улице Бургонь, заявив часовому, поставленному на углу улицы Варенн, что еду от господина де Лафайета.

Добравшись до дома семейства де Кастри, я узнала, что бунтовщики, подговоренные Шарлем и Александром де Ламетами и ведомые их секретарем, негодным итальянцем по имени Кавальканти, напали на особняк де Кастри после дуэли, имевшей место в то утро между правым депутатом господином де Кастри и Шарлем де Ламетом^{102}. Последний был легко ранен в руку. Двое Ламетов, желая произвести впечатление, что они народные кумиры, организовали это выступление за тысячу франков и несколько бочек дешевого вина. Бунтовщики проникли в комнаты герцога де Кастри, который тогда жил в доме один. Его отец-маршал, бывший военно-морской министр, одним из первых покинул Францию. Он поселился в Лозанне, и я его там видела прошлым летом. Его жена герцогиня де Кастри также находилась в Швейцарии вместе со своим отцом герцогом де Гином и увезла с собой своего сына, тогда еще совсем ребенка. К счастью, бедного герцога дома не было. Всю мебель из его комнат побросали в окно. Стекла были перебиты, рамы выломаны и выброшены во двор. Остались одни стены.

Этого разорения можно было бы избежать, если бы не леность господина де Лафайета; мне хотелось бы верить, что его бездействие не имело никакой другой причины. Один знакомый мне англичанин, тогда капитан, а впоследствии генерал Харди, повстречал воинство Ламетов на улице Севр. Осведомившись из чистого любопытства о цели их экспедиции, он счел за лучшее побежать к господину де Лафайету, который жил на площади Пале-Бурбон, там же, где был устроен штаб национальной гвардии. Прибежав туда и поднявшись к главнокомандующему, он был ужасно возмущен тем, с каким хладнокровием тот принял известие об опасности, угрожавшей дому господина де Кастри. Он с таким промедлением отдавал необходимые для подавления возмущения приказания, что национальная гвардия прибыла на место, лишь когда все уже закончилось, и выставление караулов у всех выходов, когда противник уже отступил, было воспринято как насмешка. Моя золовка видела из своего окна, как Кавальканти подстрекал народ, и вынесла из этого убеждение, что устроителями беспорядков были братья ее мужа. Она прекратила, как и мы, видеться с ними; мы с ними даже больше не здоровались при встрече.

Некоторое время спустя я шла по направлению к баням возле Королевского моста и услышала, как кто-то меня окликает. Я обернулась, и каково же было мое удивление, когда позади себя я увидела Александра де Ламета, который мне сказал так, словно бы виделся со мной накануне, и тем же фамильярным тоном, который он употреблял в разговоре со мной прежде: «Барнав только что дрался с Казалесом и тяжело его ранил». Я ему не ответила и продолжала путь. Известие было верным. К счастью, пуля попала в пуговицу на треуголке господина де Казалеса, и он получил лишь сильную контузию. Потом, много лет спустя, я спросила у господина де Ламета, почему, когда мы уже год как полностью прекратили отношения, он обратился ко мне, чтобы сообщить об этой дуэли. Он мне признался, что это было сделано из партийного духа и желания причинить мне боль.

Весной 1791 года мой муж готовился к отъезду в Голландию. Мы упаковали вещи, и наши сундуки были отправлены в Роттердам морем. Своих верховых лошадей мы продали, и я выехала вместе с сыном и его кормилицей в Энанкур, где уже находилась моя золовка. Господин де Ла Тур дю Пен приехал туда на некоторое время, а потом вернулся в Париж заканчивать свои дела. Но господин де Монморен сообщил ему о пожелании короля, чтобы он выехал только на следующий день после того, как Конституция, которую должны были вскоре представить, получит его королевское одобрение. Таким образом, господин де Ла Тур дю Пен остался в Париже. Я съездила туда к нему на несколько дней, чтобы увидеть непристойный парад, с которым останки Вольтера переносили в Пантеон.

Я спокойно жила в Энанкуре с золовкой, когда однажды утром, в 9 часов, мой негр Замор вошел ко мне в спальню в большом волнении. Он мне сообщил, что только что мимо ограды проехали два никому не известных человека с сообщением, что вчера вечером король, его дети, королева и Мадам Елизавета покинули Париж и уехали в неизвестном направлении^{103}. Это известие очень меня обеспокоило, и я пожелала поговорить с этими людьми. Я побежала к решетке, ограждавшей двор, но они уже исчезли, и неизвестно было, куда они подевались. Я думаю, что они укрылись в деревне; она располагалась посреди пикардийских равнин, и они, таким образом, не могли выбраться оттуда незамеченными. Наверняка они прятались там до вечера.

Я была очень встревожена. Я опасалась, как бы мой муж не оказался под угрозой. Поэтому я приняла решение отправить Замора курьером в Париж, чтобы узнать хоть что-то наверняка. Он выехал через час, но еще до его возвращения я получила по почте записку от господина де Ла Тур дю Пена, который подтверждал полученное известие. Его зять приехал из Амьена, где тогда находился, и мы провели два дня в неописуемом волнении. Мы не знали, чем кончилось дело, и дни казались нам столетиями. Зять не позволял нам поехать в Амьен, опасаясь, что там могут закрыть ворота и мы не сумеем вернуться в деревню. Мы надеялись, что король переехал границу, но не осмеливались рассчитывать, какой эффект эти события произведут в Париже. Я была на верху беспокойства за мужа, но все же не смела поехать к нему, потому что он мне это запретил; и тут вечером третьего дня мы узнали от человека, приехавшего из Амьена, об аресте короля и его возвращении пленником в Париж. Час спустя приехал Замор с длинным письмом от моего мужа, который был в отчаянии.

Я не стану здесь пересказывать подробности этого несчастного бегства, столь неуклюже организованного. Все его обстоятельства переданы в мемуарах о том времени. Но от Шарля де Дамаса я узнала, что в момент ареста он просил королеву передать ему в седло господина Дофина, которого он мог бы спасти, но она не захотела это сделать. Несчастная государыня, не доверявшая самым верным своим слугам!

В Париже королю предлагали взять с собой двух верных молодых людей, привычных к курьерской службе на почтовых лошадях, вместо двоих телохранителей, которых он брал с собой и которые никогда не ездили ни на чем, кроме эскадронных лошадей. Он отказался. Все это бегство, организованное господином де Ферзеном, который был глупец^{104}, представляло собой череду оплошностей и неблагоразумных поступков.

Месье и Мадам поехали другой дорогой, их вез господин д’Аваре. Людовик XVIII опубликовал бурлескные подробности их путешествия^{105}.

Лишь после двухмесячного затворничества король решился принять представленную ему Конституцию. Мой муж составил длинный мему-ар, чтобы убедить его отвергнуть ее. Мемуар был полностью написан его рукой, но не подписан. Господин де Ла Тур дю Пен передал его королю из рук в руки. Его нашли после 10 августа в пресловутом железном шкафу^{106}. Король надписал наверху: «Представлено господином де Г., чтобы убедить меня отвергнуть Конституцию». Кто-то из друзей распространил слух, что инициал относился к господину де Гувьону, убитому в первом бою начавшейся войны, и это под его именем, как я полагаю, мемуар был опубликован, когда напечатали документы, содержавшиеся в железном шкафу.

После принятия Конституции, во время второй сессии Собрания, называемого Законодательным, наступило несколько месяцев передышки, и я убеждена, что, если бы война не была объявлена, если бы эмигранты вернулись, как того, по-видимому, желал король, крайности Революции прекратились бы. Но король и королева верили в искренность держав. Каждая из партий взаимно обманулась, и Франция выжила и обрела славу в защите своей территории. Как говорил Наполеон Сийесу: «Если бы я был на месте Лафайета, король до сих пор сидел бы на троне и, — добавил он, хлопнув того по плечу, — вы, аббат, с радостью служили бы для меня мессу».