Я уже не помню, чем была вызвана мысль устроить, как тогда говорили, федерацию, или братание всех воинских частей государства, направив в Париж самого старшего из служащих в каждом чине, чтобы все они там собрались 14 июля, в годовщину взятия Бастилии. «Монитор» публиковал отчет о заседании, на котором было принято это решение.

Части национальной гвардии, организовавшиеся по всему королевству за прошедший год, также направили депутации, состоявшие из самых старших по рангу офицеров и старейших по возрасту простых гвардейцев. Подготовительные работы были начаты в конце июня.

Марсово поле напротив военной школы выглядело в то время как хорошо выровненный газон, где проходили упражнения учеников школы и маневры полка французской гвардии.

Ни в Париже, ни в его окрестностях тогда не было гарнизона. Французская гвардия была единственной войсковой частью, стоявшей в городе. Ее численность составляла, я полагаю, не более 2000 человек. Гвардия выделяла отряд в Версаль, который каждую неделю менялся. В Курбевуа^{98}стоял полк швейцарской гвардии, но этих гвардейцев в Париже никогда не видели. В гвардейском полку телохранителей было четыре роты. Только одна несла службу в Версале. Остальные стояли в соседних городах:

Шартре, Бовэ, Сен-Жермене. Никакие другие войска никогда не появлялись ни в Версале, ни в Париже, где военную форму видели лишь на сержантах-вербовщиках из разных полков. Эти сержанты располагались обычно либо под Новым мостом, либо на набережной Ферай, поджидая случая завербовать молодого рабочего, недовольного своей участью, или какого-нибудь негодяя, от которого они избавили бы Париж.

Мой муж получил от своего отца поручение сделать смотр всем депутациям и озаботиться их размещением, пропитанием и даже развлечениями, поскольку всем театрам было дано приказание зарезервировать бесплатные места для старых солдат и ложи для офицеров. Большое число их было поселено в Доме инвалидов и в военной школе. Народ Парижа с восторгом участвовал в работах, предпринимаемых на Марсовом поле. В две недели все было закончено. Большой земляной цирк или амфитеатр, который теперь можно там видеть, возвели двести тысяч человек всякого состояния и возраста, мужчин и женщин. Такое необыкновенное зрелище никогда уже не повторится. Начали с того, что обвели контур цирка и подняли его на четыре фута, использовав землю, взятую с арены. Но этого оказалось недостаточно, и привезли еще земли с поля Гренель и с возвышенных мест между военной школой и Домом инвалидов, которые таким образом были выровнены. Тысячи тачек толкали люди всякого сословия. В Париже тогда еще существовали монастыри, и их монахи носили облачения своих орденов. Можно было видеть, как публичные девки, легко отличимые по их одежде, впрягались в двухколесные тележки, называемые «самосвалами», заодно с капуцинами или францисканцами, а рядом прачки заодно с кавалерами ордена Святого Людовика; и это сборище всех классов общества обходилось без всякого беспорядка, без малейшей ссоры. Каждый был движим одной и той же мыслью о братстве. Каждый владелец упряжных лошадей присылал их на несколько часов в день, чтобы возить землю. Во всем Париже не было приказчика из лавки, который не пришел бы на Марсово поле. Все другие работы были приостановлены, все мастерские стояли пустые. Работа шла до самой ночи и возобновлялась опять при первом свете дня. Огромное множество работников оставалось ночевать, устроив бивуак в боковых аллеях. Передвижные кабачки со столами, уставленными грубой снедью, и бочки с вином заполняли большие рвы вокруг Марсова поля. Наконец, 13 июля вечером, мы с моей золовкой, недавно приехавшей в Париж, отправились в военную школу, чтобы устроиться там в небольшой квартире, выходившей окнами на Марсово поле, и завтра поутру быть наготове. Мой свекор распорядился отослать туда прекрасный ужин и еще провизии, чтобы подать плотный завтрак военным, которые пожелают посетить нас во время церемонии. Эта предусмотрительность оказалась тем более кстати, что из Тюильри забыли привезти хоть что-нибудь для детей короля, и, когда обычный час их обеда настал еще до окончания этого лживого представления, назначенного соединить навсегда короля с его народом, господин Дофин был очень рад воспользоваться нашим угощением.

Бедный принц был одет в маленький мундир национального гвардейца. Проходя мимо группы офицеров этих войск, собравшихся внизу лестницы в ожидании короля, королева милостиво сказала им, указав на своего сына: «У него еще нет колпака». — «Нет, мадам, — ответил один из офицеров, — но зато их много у него на службе». Эта первая национальная гвардия действительно состояла из всех благоразумных элементов парижского населения. Считали, что это средство поставить заслон революционному духу. Все негоцианты, крупные торговцы, банкиры, владельцы собственности, члены высших классов, которые еще не покинули Францию, состояли там. В обществе все мужчины моложе пятидесяти лет были туда записаны и исправно несли службу. Сам господин де Лафайет, на которого было столько нападок, не думал тогда о республике для Франции, каких бы идей он ни вывез из Америки насчет этого рода правления. Он желал в той же мере, как и любой из нас, установления разумной свободы и уничтожения злоупотреблений. Но я уверена, что он не имел тогда ни помышления, ни желания ниспровергнуть трон; и никогда он такого желания не имел. Однако беспредельная ненависть, которую королева питала к нему и демонстрировала всякий раз, когда осмеливалась, ожесточила его настолько, насколько это было возможно при его мягком до глупости характере. Тем не менее слабым он не был, и его поведение в период Империи вполне это доказало. Он устоял перед всеми демаршами, предложениями, ласкательствами Наполеона. Реставрация была к нему несправедлива. Дофина унаследовала ту ненависть, которую питала к нему королева. Она охотно приняла все те абсурдные выдумки, которые рассказывали на его счет, от истории о том, что он проспал 6 октября 1789 года, до упреков в том, что он был тюремщиком короля после бегства королевской семьи в Варенн. Но вернемся к церемонии федерации 1790 года.

На Марсовом поле был возведен алтарь, и там служил мессу наименее достойный уважения из французских прелатов. Аббат де Перигор, будущий князь Талейран, был назначен епископом Отёнским, когда господин де Марбеф занял кафедру в Лионе. Хотя он был официальным представителем клира, что обеспечивало епископское звание после пяти лет исполнения этих обязанностей, король, по справедливости недовольный его поведением на церковном посту, отказался поставить его в епископы. Своим отказом этот государь проявил твердость, весьма далекую от его обычного характера, но продиктованную в данном случае его религиозной совестью. Однако, когда отец аббата граф де Талейран, просьбам которого король до тех пор не внимал, оказался на смертном одре и попросил об этой милости как о последней, король не мог уже дольше сопротивляться. Он назначил аббата де Перигора на епископскую кафедру в Отёне.

Именно он и служил мессу на церемонии федерации 1790 года. Его брат Аршамбо прислуживал ему, и, хотя он с жаром это отрицал, когда присоединился к принцам в Кобленце, я его видела своими глазами у подножия алтаря, в расшитом сюртуке и со шпагой на боку.

Невозможно представить себе это собрание. Войска, выстроенные в строгом порядке посреди арены; множество различных мундиров вперемешку с сияющими новизной мундирами национальной гвардии; плотно стоящая на окружающем цирк валу толпа, которая во время довольно сильного дождя развернула тысячи зонтиков всех цветов, какие можно вообразить; все это представляло собой самое удивительное зрелище, и я наслаждалась этим зрелищем из окон военной школы.

Перед балконом в середине здания была выстроена красивая, богато украшенная трибуна. Она выступала до самой выемки, устроенной в цирке, и приближала королевскую семью и к алтарю, и к зрителям. Несчастное королевское семейство включало в себя в тот день короля, королеву, двоих их детей, Мадам Елизавету, Месье и Мадам. Я тогда всего два месяца как родила и была еще очень слаба, поэтому я не стала спускаться на трибуну. Но я находилась на пути королевы, и, поскольку я уже давно привыкла различать выражение ее лица, я видела, что она совершает над собой большое насилие, чтобы скрыть свое дурное настроение; все же это не удавалось ей в достаточной мере для соблюдения ее интересов и интересов короля.