Через две недели я уехала в Париж и поселилась у тетушки на улице Верней, ожидая, пока будет готов бывший особняк Шуазелей, отведенный для военного департамента.

Мой свекор временно размещался в доме недалеко от Лувра, принадлежавшем, как мне кажется, департаменту королевских развлечений, или «Малых забав». Я каждый день ездила туда обедать и выполнять обязанности хозяйки салона. Но, даже чувствуя себя лучше, я все еще оставалась так пугающе бледна, что при виде меня многие незнакомые со мной люди принимали обеспокоенный вид. Я совершенно потеряла аппетит. Мои муж и свекор приходили в отчаяние, не находя ничего такого, что бы я захотела поесть. Однако же беременность моя продолжалась, хотя видно этого не было и все кругом отказывались этому верить.

Наша тетушка уговорила господина де Лалли, который был полностью в ее власти, покинуть Национальное собрание после Революции 6 октября. Она заставила его также уехать из Франции вместе с господином Мунье. Они оба поселились в Швейцарии. Это был в высшей степени неверный шаг — оставить свой пост во время сражения; хотя их лишние два голоса, скорее всего, никак не воспрепятствовали бы последующим событиям, они, должно быть, оба упрекали себя в том, что уступили побуждению, как можно было бы заподозрить, продиктованному страхом. Как бы то ни было, тетушка последовала за господином де Лалли в Швейцарию, и именно тогда она и уговорила его жениться на его прежней любовнице мисс Хэлкетт, племяннице лорда Логборо, бывшего тогда лордом-канцлером в Англии. Сделано это было только с целью узаконить дочь, которую ему родила эта женщина за несколько лет до того, ибо он не питал к ней ни уважения, ни любви. Но в момент своего отъезда из Лозанны, чтобы присоединиться к мадемуазель Хэлкетт в Турине, он ужасным образом заболел оспой, от которой чуть не умер, и только искусство господина Тиссо его спасло. Свадьба, таким образом, была отложена и состоялась лишь год спустя.

В начале зимы мы переехали в бывший особняк Шуазслей, великолепный дом, где мне были отведены отличные комнаты, совершенно отдельные от квартиры моего свекра, но сообщавшиеся с ней через дверь, которая открывалась в одну из гостиных. Отдельная красивая лестница вела только в мои комнаты. Это был как бы отдельный хороший дом с видом на сады, которые теперь все застроены. Мой муж, которому его отец поручил множество важных дел, был очень занят. Я его видела только за завтраком — мы с ним завтракали наедине — и за обедом.

Когда мы переехали в Париж, мой свекор перестал давать большие обеды. Но у него каждый день бывало за столом от двенадцати до пятнадцати человек — то депутатов, то иностранцев, то каких-нибудь важных персон. Обед подавали в 4 часа. Через час после обеда, поговорив в гостиной с несколькими гостями, приехавшими, по версальскому обыкновению, к кофе, мой свекор уходил к себе в кабинет. Я тогда возвращалась в свои комнаты, откуда потом выезжала в свет.

Королева, приехав в Париж, отказалась от своих лож в театрах, и это проявление досады, вполне естественное, но весьма неловкое, еще более восстановило против нее парижан. Эта несчастная государыня не умела применяться к чувствам людей или не желала этого делать. Она открыто демонстрировала свое дурное настроение тем, чье присутствие было ей не по нраву. Позволяя себе таким образом совершать необдуманные поступки и не просчитывая их последствия, она вредила интересам короля. Она была наделена большим мужеством, но ума имела мало, а ловкости в обращении не имела совсем, и главное, совершенно напрасно не доверяла как раз тем, кто был более всего расположен ей служить. После 6 октября, не желая признать, что угрожавшая ей ужасная опасность была результатом заговора, устроенного герцогом Орлеанским, она вымещала свое недовольство на всех жителях Парижа без различия, избегая любых поводов появляться на публике.

Я очень сожалела об утрате возможности пользоваться ложами королевы, к чему я уже привыкла. Опасаясь толпы, я за всю зиму с 1789 на 1790 год не побывала ни на одном представлении. Часто я собирала у себя на квартире по восемь — десять человек на небольшие ужины, в которых мой свекор никогда не принимал участия, поскольку ложился спать очень рано, а утром очень рано вставал.

Именно в первые месяцы 1790 года демагогическая партия употребила все средства для разложения армии. Каждый день приходила какая-нибудь неприятная новость: в одном полку разграбили полковую кассу, другой отказался сменить гарнизон; здесь эмигрировали офицеры, там город направил депутата в Национальное собрание с просьбой перевести стоявший у них полк под тем предлогом, что-де офицеры в нем аристократы и не братаются с буржуа. Мой бедный свекор погибал под грузом трудов, которых требовали эти тягостные новости. Многие офицеры, не взяв отпуска, покидали части и уезжали из Франции, и этот пример недисциплинированности, которую унтер-офицеры использовали в своих интересах, поощрял возмущение.

19 мая я разрешилась от бремени здоровым мальчиком, который потом на протяжении двадцати пяти лет составлял мое счастье. Его крестной матерью стала госпожа д’Энен, приехавшая из Швейцарии к моим родам, а крестным отцом — мой свекор. Назвали его Юмбер-Фредерик. Священники тогда еще могли служить, не принося присяги^{97}, и мой сын получил крещение в приходе Сент-Эсташ. Мне не позволили кормить его самой, как я того хотела, поскольку первые месяцы беременности стали слишком большим испытанием для моего здоровья и я была еще очень слаба. Им занялась, таким образом, добрая кормилица, приехавшая из Вильнев-Сен-Жоржа, и вскоре он набрал полноту, которой ему не хватало при рождении, когда он был лишь кожа да кости.

Выздоровление было довольно долгим, что помешало мне присутствовать при бракосочетании Шарля де Ноайля, старшего сына госпожи де Пуа, с Натали де Лаборд, младшей дочерью богатого банкира. Это был изрядный мезальянс, женитьба ради денег, которую пытались изобразить женитьбой по любви. Но никто не обманывался — каждый знал, что куда сильнее прекрасных глаз Натали здесь действовали звонкие монеты из денежного ящика ее отца. Господин де Лаборд уже выдал старшую дочь за господина д’Эскара, впоследствии ставшего герцогом д’Эскаром, и у него оставалось теперь только два сына, поскольку двое младших погибли в начале экспедиции господина де Лаперуза.

Шарль де Ноайль был очень хорош собой. Поскольку со мной он был близок, как брат, он заехал ко мне показаться в своем свадебном наряде по пути из особняка Муши, где он жил, в особняк Лабордов на улице Артуа, совсем рядом с улицей Гранд-Бательер, где жила я. Сегодня этот наряд нашли бы очень смешным. Вот каков он был: парадный сюртук из богатой шелковой ткани василькового цвета, с восхитительной вышивкой шелковой гладью, изображавшей очаровательную гирлянду из роз; прекраснейшие кружева на жабо и манжетах; голова убрана множеством буклей; шпага на боку и шляпа-треуголка. Таков был церемониальный наряд, который тогда еще не изменили.

Двор в Париже был устроен по-прежнему, как было принято в Версале, за исключением мессы, к которой больше не ходили с тех пор, как обнародован был декрет, обязывавший священников приносить присягу. Обед проходил, как в Версале. Когда я оправилась от родов, я поехала в парадном наряде к королеве. Она приняла меня с величайшей любезностью. Госпожа д’Энен, уезжая в Швейцарию, подала в отставку, и стоял вопрос о том, чтобы мне заменить ее в должности. Но королева этому воспротивилась. Уже говорили о том, чтобы назначить моего мужа посланником в Голландию, и, поскольку я, естественно, должна была сопровождать его туда, королева высказала мнение, что мне не стоит и начинать службу, чтобы тут же ее прервать. «Кроме того, — добавила она, — кто знает, не подвергну ли я ее опять каким-нибудь опасностям, вроде тех, что случились 5 октября?»