4 октября хлеба не было у многих булочников в Париже, и это вызвало большие волнения. Одного из этих несчастных повесили прямо на месте, несмотря на усилия господина де Лафайета и национальной гвардии. В Версале, однако, не встревожились. Сочли, что это возмущение будет подобно тем, которые уже были прежде, и что национальной гвардии, которая казалась надежной, будет достаточно, чтобы удержать народ^{95}. Сообщения, поступившие королю и президенту Палаты, были настолько успокаивающими, что 5 октября в 10 часов утра король отправился на охоту в леса Верьер, а я, позавтракав, поехала к госпоже де Баланс, которая поселилась в Версале, чтобы там дождаться родов. Мы с ней отправились на прогулку в экипаже в сад Мадам Елизаветы в конце большого проспекта. Выходя из экипажа, чтобы перейти поперечную аллею, мы увидели, как мимо нас во весь опор скачет верховой. Это был герцог де Майе; он крикнул нам: «Париж идет сюда с пушками». Это известие очень нас испугало, и мы сразу же вернулись в Версаль, где к тому времени уже подали тревогу.

Мой муж ушел в Национальное собрание, ничего еще не зная. Было известно, что в Париже много шума, но больше ничего нельзя было узнать, потому что народ собрался у застав, держал ворота запертыми и не позволял никому выходить. Господин де Ла Тур дю Пен, ища в кулуарах залы заседаний того, с кем он хотел поговорить, проходил мимо какого-то толстяка, которого он поначалу не узнал, и услышал, как тот говорил принцу Огюсту д’Аренбергу, которого тогда еще называли графом де ла Марком: «Париж идет сюда с двенадцатью пушками». Этот толстяк был Мирабо, тогда тесно связанный с герцогом Орлеанским. Господин де Ла Тур дю Пен побежал к своему отцу, уже находившемуся на совещании с другими министрами. Первым делом во всех направлениях, куда охота могла завести короля, были посланы люди, чтобы сказать ему вернуться. Мой свекор принял помощь многих особ, приехавших в Версаль по своим делам и предложивших себя на роль ординарцев. Мой муж пошел собирать национальную гвардию, которой далеко не доверял. Фландрскому полку было приказано вооружиться и занять плац. Телохранители оседлали лошадей. Были отправлены курьеры вызвать швейцарцев из Курбе-вуа. Поминутно посылали кого-нибудь на дорогу узнать, что происходит. Приходили вести, что бесчисленная толпа мужчин и еще больше женщин движется на Версаль и что за этим своего рода авангардом идет национальная гвардия Парижа со своими пушками, а следом еще великое множество народа без всякого порядка. Оборонять мост в Севре было уже поздно. Национальная гвардия этого города уже сдала его женщинам и отправилась брататься с гвардией Парижа. Мой свекор хотел, чтобы послали Фландрский полк и рабочих перекрыть парижскую дорогу. Но Национальное собрание объявило, что будет продолжать заседание до окончательного решения, король отсутствовал, и никто не мог взять на себя инициативу пойти на столкновение.

Мой свекор, будучи в отчаянии, как и господин де Сен-При, восклицал: «Мы дадим себя тут захватить, а может быть, и поубивать без сопротивления». В это время били сигнал сбора национальной гвардии. Она собралась на плацу и строилась в боевой порядок спиной к решетке Королевского двора. Фландрский полк стоял левым флангом к большой конюшне, а правым к решетке. Посты внутри главного двора и у свода часовни занимали швейцарцы, большой отряд которых всегда находился в Версале. Калитки в решетках повсюду были заперты. Все выходы из дворца забаррикадировали, а ворота, которые не поворачивались на петлях со времен Людовика XIV, впервые были закрыты.

Наконец, около 3 часов, прискакал галопом по главному проспекту король со своей свитой. Этот несчастный государь, вместо того чтобы остановиться и обратиться с какими-нибудь добрыми словами к прекрасному Фландрскому полку, мимо которого он проезжал под крики «Да здравствует король!», не произнес ни слова. Он заперся в своих комнатах и более оттуда не выходил. Национальные гвардейцы Версаля, для которых это была первая кампания, начали перешептываться и говорить, что не станут стрелять в народ Парижа. Пушек в Версале не было.

Авангард из трех-четырех сотен женщин начал прибывать и заполнять проспект. В большом числе женщины зашли в помещение Национального собрания и сказали, что пришли за хлебом и за депутатами, чтобы увести их в Париж. Многие из них, пьяные и очень уставшие, устроились на трибунах и скамьях в зале. Наступала ночь, и раздалось несколько выстрелов. Стреляли из рядов национальной гвардии в сторону моего мужа, их начальника; гвардия отказывалась подчиниться его приказанию оставаться на посту. Одна пуля попала в господина де Савоньера и раздробила ему локоть. Я видела, как этого несчастного относили в комнаты к госпоже де Монморен, поскольку не отходила от окна и присутствовала при всех этих событиях. Мой муж чудом уцелел; поняв, что его солдаты его покидают, он занял место впереди телохранителей, построившихся в боевой порядок перед малой конюшней. Но их было так мало — там была только рота господина де Грамона, — что на совете сочли невозможной никакую оборону. Когда мой муж доложил о дурном расположении национальной гвардии, совет согласился, что она станет брататься с гвардией Парижа, как только та появится, и что поэтому лучше будет не собирать ее вновь.

В этот момент мой свекор и господин де Сен-При выступили с предложением, чтобы король со своим семейством укрылся в Рамбуйе и там ждал предложений, которые сделают ему парижские повстанцы и Национальное собрание. Король сначала принял этот план. В соответствии с ним рота телохранителей в 8 или 9 часов была вызвана в Королевский двор; она прошла туда через калитку в решетке на улице Оранжери, потом проследовала на террасу, пересекла малый парк и через Зверинец вышла на большую дорогу в Сен-Сир. В Версале из телохранителей осталось лишь столько, сколько было необходимо для смены караулов при комнатах короля и королевы. Швейцарские гвардейцы и швейцарская сотня оставались на своих постах.

И тут те две или три сотни женщин, которые уже час как крутились возле решеток, обнаружили маленькую дверцу, ведущую на потайную лестницу, которая под главным корпусом здания, где мы находились, выходила на Королевский двор. Наверное, какой-то сообщник показал им этот проход. Женщины бросились туда всей толпой, по дороге опрокинув швейцарского гвардейца, стоявшего на посту наверху лестницы, заполнили двор и вошли в квартиры четырех министров, которые жили в этой части здания. Их проникло к нам туда так много, что они заполнили вестибюль, прихожие и лестницу. В это время как раз вернулся мой муж, чтобы сообщить новости своей сестре и мне. Увидев нас в такой скверной компании, он очень обеспокоился и решил увести нас во дворец. Моя золовка предусмотрительно еще раньше отправила своих детей к одному депутату из числа наших друзей, жившему в городе. Следуя за господином де Ла Тур дю Пеном, мы поднялись на галерею, где к тому времени уже собрались многие жившие во дворце люди. Смертельно встревоженные, они пришли к королевским комнатам, чтобы быть поближе к новостям.

Тем временем король, как всегда, колеблясь при принятии решения, уже расхотел ехать в Рамбуйе. Он спрашивал совета у всех вокруг. Королева, в такой же нерешительности, никак не могла собраться с духом на это ночное бегство. Мой свекор встал на колени перед королем, заклиная его обезопасить и свою особу, и свою семью. Министры остались бы вести переговоры с восставшими и Национальным собранием. Но этот добрый государь только повторял, теряя драгоценное время: «Я не хочу никого подвергать опасности». В какой-то момент думали уже, что он вот-вот уступит, и был дан приказ подогнать экипажи, которые были уже два часа как заложены и ожидали в большой конюшне. Конечно, трудно себе вообразить, чтобы из всех конюших короля, собравшихся вокруг, ни у кого не возникло мысли, что народ Версаля может воспротивиться отъезду королевской семьи. Однако же именно так и произошло. В тот момент, когда собравшаяся на плацу толпа народа из Парижа и Версаля увидела, как открываются ворота со двора больших конюшен, раздался всеобщий крик испуга и ярости: «Король уезжает!» Одновременно все бросаются к экипажам, режут упряжь, уводят лошадей, и пришлось идти во дворец сказать, что отъезд теперь невозможен. Тогда мой свекор и господин де Сен-При предложили наши экипажи, которые стояли заложенными за оградой на улице Оранжери. Но король и королева отвергли это предложение, и каждый остался молча ждать в расстройстве и ужасе, предвидя еще большие несчастья.

Мы вместе с остальными, не разговаривая, ходили туда-сюда по галерее, бывшей свидетельницей всех самых пышных торжеств монархии со времен Людовика XIV. Королева оставалась в спальне вместе с Мадам Елизаветой и Мадам. Карточный салон, едва освещенный, был заполнен женщинами, тихо переговаривавшимися между собой, сидя кто на табуретах, кто на столах. Я пребывала в таком возбуждении, что не могла ни мгновения оставаться на месте. Я поминутно заходила в залу, называвшуюся «Бычий глаз»^{96}, откуда были видны все входящие и выходящие из комнат короля, в надежде встретить своего мужа или свекра и узнать от них что-то новое. Ожидание казалось мне невыносимым.

Наконец в полночь мой муж, уже давно находившийся во дворе, пришел объявить, что господин де Лафайет, подошедший к ограде Королевского двора с национальной гвардией Парижа, просит допустить его поговорить с королем; он доложил также, что та часть этого отряда, которая состоит из солдат прежнего гвардейского полка, проявляет большое нетерпение и малейшее промедление может создать неудобную, а то и опасную ситуацию.

Король тогда сказал: «Пусть господин де Лафайет поднимется». Господин де Ла Тур дю Пен во мгновение ока оказался у ограды, и господин де Лафайет, сойдя с лошади и с трудом держась на ногах от усталости, поднялся к королю в сопровождении семи или восьми человек, не больше, из своего штаба. В большом волнении он обратился к королю в следующих выражениях: «Сир, я подумал, что лучше будет прийти сюда и умереть у ног Вашего Величества, чем без пользы погибнуть на Грев-ской площади». Это были его собственные слова. На это король спросил: «Так чего же они хотят?» Господин де Лафайет ответил: «Народ просит хлеба, а гвардия хочет снова занять свои прежние посты на службе Вашего Величества». Король сказал: «Ну так что же, пусть занимают эти посты».

Эти слова были мне переданы в ту же минуту. Мой муж спустился обратно вместе с господином де Лафайетом, и национальная гвардия Парижа, состоявшая, можно сказать, исключительно из французских гвардейцев, тотчас же заняла свои прежние посты. Таким образом, у каждой двери наружу, где стоял часовой из швейцарцев, поставили по часовому из парижских гвардейцев, а остальные составили аванпост численностью в несколько сот человек, который был отправлен встать бивуаком, как было принято, на плац, в длинное строение, где было несколько больших залов, выстроенных и раскрашенных в виде палаток.

В это время парижский народ покидал окрестности дворца и направлялся в город и в тамошние кабачки. Множество людей, измученных усталостью и промокших до костей, искали приюта в конюшнях и каретных сараях. Женщины, заполонившие ранее министерства, съели всё, что удалось для них достать, и улеглись спать на полу в кухнях. Многие плакали, говорили, что их силой заставили идти и что они не знают, зачем пришли. Руководительницы женщин, похоже, нашли приют в зале Национального собрания, где и оставались всю ночь вперемешку с депутатами, которые сменяли друг друга, чтобы заседание оставалось непрерывным.

Кажется, господин де Лафайет, после того как расставил посты национальной гвардии, зашел еще ненадолго в Национальное собрание, а оттуда уже вернулся во дворец к госпоже де Пуа, комнаты которой были недалеко от часовни, в галерее, которая туда ведет. Мой муж, с которым они вместе спускались от короля, расстался с ним на выходе со двора. Что до господина д’Эстена, то он весь вечер так и не появлялся; он оставался в кабинете короля, не заботясь совершенно о национальной гвардии Версаля, словно и не был ее главным командующим. Господин де Ла Тур дю Пен собрал тех немногих офицеров своего штаба, на которых мог положиться; в их числе был майор Бертье. Но большинство в этот поздний час уже разошлись либо к себе, либо к знакомым.

Король, которому доложили, что Версале царит совершеннейшее спокойствие, что было действительно так, отпустил всех, кто еще оставался в зале «Бычий глаз» и в его кабинете. Служители пришли в галерею сказать дамам, которые там еще были, что королева удалилась к себе. Двери затворились, свечи погасли, и мой муж отвел нас в комнаты тетушки, не желая вести обратно в министерство из-за женщин, спавших в приемных, — они нам внушали большое отвращение.

Поместив нас в безопасности в этих комнатах, он спустился обратно к своему отцу и уговорил его идти спать, сказав, что будет сам бодрствовать всю ночь. Действительно, он зашел к себе, чтобы надеть редингот поверх мундира, поскольку ночь была холодная и сырая, а потом, взяв круглую шляпу, спустился во двор и стал проверять посты, обходя дворы, переходы и сад, чтобы удостовериться, что повсюду всё спокойно. Он не слышал ни малейшего шума ни вокруг дворца, ни на прилегающих улицах. Караулы на разных постах сменялись с должной бдительностью, и гвардия, вновь разместившаяся в большой палатке на плацу и расставившая свои пушки батареей перед воротами, отправляла службу в том же порядке, что и до 14 июля.

Таково точное описание того, что происходило в Версале 5 октября. Вина господина де Лафайета, если он в чем и был виноват, состояла не в том, что он на час прилег, не раздеваясь, поспать на диване в гостиной у госпожи де Пуа — в чем его столько упрекали, — а в том полнейшем неведении, в котором он пребывал относительно заговора герцога Орлеанского. Устроители заговора направлялись в Версаль одновременно с ним, а он о том и не подозревал. Сам же презренный герцог, побывав 5 октября неоднократно в Национальном собрании, уехал вечером в Париж, или, по крайней мере, все выглядело так, будто он туда уезжает.

На самом деле, как будет видно далее, я получила верное доказательство его присутствия в Версале во время совершившейся попытки убить королеву.