Господин де Ла Тур дю Пен, сделав ночной обход постов и не услышав ничего такого, что заставляло бы опасаться малейшего беспорядка, вернулся в министерство. Однако вместо того, чтобы пойти к себе в кабинет или в спальню, которая выходила, как и моя спальня, на улицу Гран-Коммён, он остался в столовой и устроился у открытого окна, на воздухе, опасаясь заснуть. У местно пояснить здесь, что двор Принцев тогда был огражден решеткой, и возле калитки стоял на посту один из телохранителей, поскольку именно с этого места начиналась охрана особы короля — служба, возложенная на телохранителей и швейцарскую сотню. Внутри этого маленького дворика был проход, сообщавшийся с Королевским двором, чтобы телохранителям, стоявшим на посту у свода часовни, в Королевском дворе, в углу Мраморного двора, не приходилось для смены караула выходить за решетку Королевского двора, а потом входить через калитку в решетке двора Принцев. Далее будет видно, как необходимо было убийцам знать этот проход.

Начинало светать. Было уже больше 6 часов; во дворе царила полнейшая тишина. Господин де Ла Тур дю Пен стоял, облокотившись на подоконник, и ему показалось, будто он слышит шаги людей, поднимающихся по пандусу, который вел с улицы Оранжери на большой двор. Каково же было его удивление, когда он затем увидел, как толпа оборванцев входит через калитку в решетке, в то время как эта калитка должна была быть заперта на ключ. Значит, ключ этот был отдан им предательством. Они были вооружены топорами и саблями. В то же мгновение мой муж услышал ружейный выстрел. За то время, которое ему потребовалось, чтобы спуститься по лестнице и приказать открыть дверь министерства, убийцы расправились с телохранителем господином де Валлори, стоявшим на часах у решетки двора Принцев, и прошли через тот проход, о котором я только что говорила, направляясь к кордегардии Королевского двора. Часть из них, не более двух сотен, бросилась на мраморную лестницу, а остальные накинулись на часового, которого его товарищи-телохранители бросили без защиты — сами они заперлись в казарме, и убийцы не стали пытаться выломать дверь. А ведь этих телохранителей было десять или двенадцать человек; они могли застрелить или зарубить саблей нескольких из этих негодяев и помочь своему товарищу. Они же ничего не сделали, и несчастный часовой, сделав свой выстрел из мушкета и убив им ближайшего из нападавших, был сейчас же растерзан другими. Совершив это гнусное дело, нападавшие побежали догонять другую часть банды, которая к этому моменту прорвалась через караул швейцарской сотни, стоявший наверху мраморной лестницы. Этих гигантов много упрекали в том, что они не оборонили лестницу своими длинными алебардами. Но возможно, что на посту у лестницы стоял лишь один гвардеец, как это было заведено, — настолько все были уверены, что ничего не случится и что прочные решетки, все накрепко запертые, продержатся достаточно долго, чтобы можно было занять оборону.

Никаких особых мер предосторожности принято не было, как видно из того, что убийцы, добравшиеся до верха мраморной лестницы и ведомые, без сомнения, кем-то, знавшим дорогу, повернули в комнату охраны королевы, где наткнулись на единственного гвардейца, стоявшего там в карауле. Этот гвардеец бросился к двери спальни, которая была заперта изнутри, и успел несколько раз стукнуть в нее прикладом своего мушкетона, крича: «Мадам, спасайтесь, вас идут убивать». Потом, решив задорого продать свою жизнь, он встал к двери спиной; разрядив сначала в нападавших мушкетон, он дальше отбивался саблей, но скоро был изрублен на месте этими негодяями, которые, к счастью, не имели огнестрельного оружия. Он упал против двери, и, поскольку тело его мешало убийцам ее выбить, они выбросили его в окно, и это его спасло. Брошенный там, он пролежал без чувств до самого отъезда короля в Париж и потом был подобран друзьями. Этот храбрец по имени Сент-Мари был еще жив во время Реставрации.

В это время мы с моей золовкой спали в одной из комнат нашей тетушки госпожи д’Энен. Я была очень утомлена, и моя золовка с большим трудом добудилась меня, когда ей послышался шум снаружи. Она просила меня пойти послушать к окну, выходившему на водосточный желоб, чтобы понять, откуда этот шум. Мне пришлось встряхнуться, потому что я была очень заспана, но потом я забралась на окно и выбралась на желоб, выступавший далеко от стены и мешавший мне видеть улицу. Оттуда я отчетливо услышала, как несколько голосов кричали: «Смерть им! Смерть! Убивайте телохранителей!» Я была совершенно потрясена. Мы с золовкой обе спали не раздеваясь, так что тут же бросились в спальню к тетушке, которая ничего не могла слышать, поскольку ее окно выходило в парк. Она перепугалась не меньше нас. Мы сразу позвали ее слуг; пока те просыпались, успела прибежать моя преданная добрая Маргарита; бледная как смерть, она опустилась на первый попавшийся стул, восклицая: «Ах, Боже мой! Нас сейчас всех поубивают!» Этот ее возглас не прибавил нам спокойствия. Бедная женщина настолько запыхалась, что едва могла говорить. Однако через минуту она сказала нам, что вышла из моей спальни в министерстве, намереваясь пойти ко мне узнать, не нуждаюсь ли я в ее услугах, поскольку мой муж накануне ей говорил, что я останусь во дворце. Спускаясь по ступенькам террасы, она обнаружила там многочисленную толпу подонков. Один из них — он был с длинной бородой, и его знали как натурщика из Академии художеств — был занят тем, что отрезал голову только что убитого телохранителя. Проходя мимо решетки по улице Оранжери, она увидела, как подошел некий господин в заляпанных грязью сапогах и с хлыстом в руке, — это был не кто иной, как герцог Орлеанский, которого она отлично знала, поскольку ей часто случалось его видеть. Вдобавок и те негодяи, что его окружали, выражали свою радость при виде его криками: «Да здравствует наш король Орлеанский!», в то время как он рукой подавал им знак замолчать. Добрая моя Маргарита добавила, что убежала оттуда, подумав, что ее белый фартук и чистое платье посреди этой толпы оборванцев могут обратить на нее внимание, причем ей пришлось переступить через тело гвардейца, упавшего поперек калитки в решетке двора Принцев.

Она только успела закончить этот волнующий рассказ, как пришел мой муж. Он нам рассказал, что, как только увидел проникших в Королевский двор убийц, сразу побежал в расположение гвардии, стоявшей на плацу, чтобы подать сигнал сбора. От него мы также узнали, что королева смогла спастись, убежав в комнаты короля по малому переходу, устроенному под залой «Бычий глаз», — он служил для сообщения между ее спальней и спальней короля. Мой муж уговорил нас покинуть комнаты тетушки, по его мнению, расположенные слишком близко от комнат короля и королевы, и отправиться к госпоже де Симиан, которая нашла приют в доме у одной своей бывшей горничной неподалеку от Оранжереи. Господин аббат де Дамас пришел за нами и отвел нас туда. Я уходила в полном отчаянии, тревожась из-за всяческих опасностей, которые угрожали моему мужу. Ему пришлось приказать мне отправиться к этой женщине; он обещал держать меня в курсе того, что с ним будет происходить.

По прошествии двух часов, которые мне показались столетиями, он, верный своему слову, прислал ко мне своего лакея сообщить, что короля и королеву увозят в Париж и что министры, административные органы и Законодательное собрание покидают Версаль, а ему самому приказано остаться, чтобы не допустить разграбления дворца после отъезда короля; для этой цели ему оставили батальон швейцарцев, национальную гвардию Версаля, командующий которой господин д’Эстен к тому времени успел подать в отставку, и батальон национальной гвардии Парижа. Пока что он мне настрого запретил выходить из моего убежища. Я оставалась там одна несколько часов, поскольку тетушка отправилась к госпоже де Пуа, которая также уезжала в Париж, а моя золовка оставила меня, чтобы сходить за своими детьми и встретиться с мужем. Тот только что приехал из Энанкура и хотел, чтобы она тотчас же уезжала в деревню. Я думаю, что за всю мою жизнь, по крайней мере, до сих пор, мне не выпадало таких тяжелых часов, как в то утро. Крики «Смерть!», которыми я была разбужена, все еще отдавались у меня в ушах. Малейший шум заставлял меня вздрогнуть. Воображение мое тут же представляло мне все опасности, которым мог подвергаться мой муж. Даже моей служанки Маргариты не было со мной, чтобы придать мне храбрости. Она вернулась в министерство, чтобы помочь моим людям упаковать наши вещи, которые должны были отправиться в Париж в фургонах моего свекра.

Я ничего не знала о госпоже де Баланс, кроме того, что накануне вечером у нее начинались роды. Однако никакая опасность не должна была ей угрожать, потому что она жила в конюшнях Орлеанского дома, ливрея которого служила охранной грамотой. Но как она могла быть перепугана в такой момент! Мои предчувствия не обманывали меня. Один из телохранителей был убит прямо под окном ее комнаты, расположенной в низкой антресоли. Она была в таком потрясении, что схватки у нее прекратились, как будто она и не должна была родить. Она отправилась в Париж через Марли и лишь спустя три дня родила свою дочь Розамонду, которая потом стала в замужестве госпожой Жерар.

К 3 часам госпожа д’Энен вернулась за мной и сообщила, что печальный кортеж отбыл в Париж; перед экипажем короля убийцы несли насаженные на пики головы убитых ими телохранителей. Экипаж окружали национальные гвардейцы Парижа, сменившие свои шляпы и перевязи на взятые у телохранителей и швейцарцев; они шли вперемешку с женщинами и народом. Этот отвратительный маскарад медленно двигался до самого Тюильри, а следом ехали все экипажи, которые удалось достать для перевозки Национального собрания.

Садясь в экипаж, Людовик XVI сказал господину де Ла Тур дю Пену: «Вы остаетесь здесь хозяином. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». Эти слова были для него приказом, которому он твердо решил следовать. Он держал совет с командиром оставленного ему батальона национальной гвардии Парижа — человеком весьма решительным и проявлявшим самую добрую волю… Это был Сантерр!

Я покинула свое убежище и вместе с тетушкой вернулась в министерство. В Версале уже царила страшная пустота. Во дворце не было слышно ничего, кроме звука закрываемых дверей, окон и ставен, которые не закрывались со времен Людовика XIV. Мой муж принимал все меры для обороны дворца, будучи убежден, что с наступлением ночи те чуждые и зловещие фигуры, которые мы видели слоняющимися по улицам и во дворах, пока еще открытых, соберутся вместе, чтобы предать дворец разграблению. Боясь за меня при ожидаемых им беспорядках, он потребовал, чтобы я уехала вместе с тетушкой.

Мы не хотели ехать в Париж, опасаясь, что там могут запереть ворота и я тогда окажусь отрезана от мужа и не смогу к нему вернуться. Мое желание было оставаться в Версале. С ним рядом мне было ничего не страшно. Но он беспокоился о роковых последствиях, которые могли бы иметь для меня во время беременности новые страхи, подобные тому, который я только что испытала. Мое присутствие, как он говорил, парализовало бы его усилия, которые его долг был приложить, чтобы оправдать доверие короля. В конце концов он меня уговорил ехать в Сен-Жермен и там ожидать развития событий в квартире господина де Лалли в замке. Эту квартиру, принадлежавшую моей семье, оставила ему со всей мебелью моя двоюродная бабка мадемуазель Диллон.

Мы с тетушкой поехали туда в скверной двуколке, сопровождаемые горничной, которая сама была из Сен-Жермена. Лошади и экипажи моего свекра отбыли в Париж, а в Версале ни за какие деньги нельзя было достать транспорта. Путь занял долгие три часа. Тряская дорога, а потом 180 ступеней, по которым мне пришлось подниматься в квартиру, где старая консьержка была весьма удивлена моим появлением, — все это оставило меня совершенно без сил. Я чувствовала себя очень плохо, и к исходу ночи появились уже все признаки угрожающего выкидыша. Ужасное кровопускание, которое мне сделали, предотвратило это несчастье, но я так от этого ослабела, что мне пришлось потом несколько месяцев приходить в себя.