Части национальной гвардии организовались по всему королевству по примеру парижской, главнокомандующим которой был господин де Лафайет. Сам король пожелал, чтобы сформировалась такая часть в Версале и чтобы все служащие министерств в нее вступили, надеясь, что от этого дух там станет лучше и что все эти люди, существование которых зависело от двора, будут настроены не бросить его. Выбор командира для этой части был неудачен. Во главе ее был поставлен граф д’Эстен, приобретший к тому времени определенную репутацию, которой он далеко не заслуживал. Я знала от своего отца, что следовало думать об этом назначении. Господин Диллон служил под его командованием в начале войны в Америке и имел самые положительные доказательства тому, что господину д’Эстену не хватало не только умения, но и храбрости. Однако же по возвращении во Францию он был осыпан милостями, в то время как моего отца, которому он был обязан своим первым успехом, поскольку именно Диллоновский полк захватил Гренаду, ждали после войны лишь разочарования и несправедливости. Главнокомандующим национальной гвардии Версаля господин д’Эстен был назначен по ходатайству королевы. Но мой свекор, желая сохранить хоть какое-то влияние на это войско и надеясь, что это окажется возможно, назначил своего сына заместителем командующего. Это означало, что реальное командование будет в его руках, поскольку господин д’Эстен, который по надменности и высокомерию брезговал иметь дело с этим войском, состоявшим из буржуа, занимался своими обязанностями лишь в те дни, когда не мог этого избежать. Он не принимал никакого участия ни в организации службы, ни в назначении офицеров. Начальником штаба туда был назначен Бертье, будущий князь Ваграмский, очень способный штабной офицер. Это был храбрый человек, обладавший талантом организатора, но слабость его характера делала его мишенью для всевозможных интриг. Он предложил в офицеры версальских торговцев, уже записавшихся в революционную партию, и они стали сеять раздор в войске.
Уже тогда, в августе, стали обнаруживаться преступные происки, направленные на устроение нехватки продовольствия; были захвачены и арестованы многие агенты. Двое из них предстали перед судом и на основании их собственных признаний были приговорены к повешению. В день казни на площади собрался народ. Приставы, которых было слишком мало, чтобы поддерживать порядок и не дать черни освободить приговоренных, из предосторожности решили вернуть их в тюрьму, и казнь была отложена до следующего дня. Народ разломал виселицу и разграбил лавки булочников, виня их в том, что они выдали тех, кто хотел их соблазнить. Однако же сила должна была остаться за законом, и в день, назначенный для казни осужденных, господин де ла Тур дю Пен, вместо господина д’Эстена, не пожелавшего приехать в Версаль, собрал национальную гвардию и приказал ей обеспечить охрану, чтобы казнить преступников. Поднялся сильный ропот, но его непоколебимая твердость взяла верх. Когда он объявил гвардейцам, что те, кто откажется выступить, будут сей же час вычеркнуты из списков и что он сам встанет во главе отряда, они не посмели более сопротивляться. Народ, узнав таким образом, что начальник национальной гвардии не тот человек, чтобы дать себя напугать криками толпы, более не препятствовал казни. Тех двоих повесили, а национальные гвардейцы сочли, будто совершили кампанию, которая покроет их славой. Господин де Ла Тур дю Пен, которому никогда прежде не приходилось исполнять смертные приговоры, вернулся домой очень подавленный тем печальным зрелищем, свидетелем которого он только что стал.
В день святого Людовика{92} было в обычае городским старшинам и чиновникам города Парижа приходить поздравлять короля с праздником. В этом году национальная гвардия пожелала тоже быть допущенной к этой почетной церемонии, и ее главнокомандующий господин де Ла-файет отправился в Версаль со всем своим штабом, вместе с господином Байи, мэром Парижа, и всем муниципалитетом. Рыночные торговки рыбой тоже пришли, по обычаю, принести королю букет. Королева приняла и тех и других с подобающей церемонией в зеленой гостиной, примыкающей к ее спальне. Этикет, принятый на такого рода приемах, соблюдался, как обычно. Королева была в обычном платье, с большим количеством украшений и множеством бриллиантов. Она сидела в большом кресле со спинкой, а под ноги ей была поставлена небольшая скамеечка. Справа и слева помещались несколько герцогинь на табуретах, в парадном платье, а позади вся свита королевы, женщины и мужчины.
Я встала достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Дворецкий объявил: «Город Париж!» Королева ожидала, что мэр опустится перед ней на одно колено, как делал в прошлые годы; но господин Байи при входе совершил только очень глубокий поклон, на который королева ответила не вполне любезным кивком. Мэр произнес небольшую речь, очень хорошо написанную, в которой говорил о преданности, о привязанности, а также немного об опасениях народа по поводу каждодневно угрожающей нехватки продовольствия.
Затем вышел вперед господин де Лафайет и представил свой штаб национальной гвардии. Королева покраснела, и я увидела, что она в крайнем волнении. Она пробормотала дрожащим голосом несколько слов и кивком дала знак пришедшим удалиться. Они ушли очень ею недовольные, как я узнала потом; эта несчастная государыня никогда не понимала всей серьезности положения, в котором она находилась, и не рассчитывала последствий, давая волю тем чувствам, которые испытывала. Этих офицеров национальной гвардии одно милостивое слово завоевало бы на ее сторону, но они ушли от нее в дурном настроении и распространили свое недовольство по Парижу, тем еще усилив недоброжелательство в отношении королевы, которое намеренно подогревалось и которое исходило в первую очередь от герцога Орлеанского.
Торговки рыбой тоже были приняты плохо и решили отомстить.
Национальная гвардия Версаля, как и части национальной гвардии по всему королевству, пожелала иметь свои знамена, и было решено, что их торжественно освятят в Нотр-Дам-де-Версаль. Депутация главных офицеров во главе с господином д’Эстеном явилась ко мне просить, чтобы я собирала пожертвования на этой церемонии освящения. Было заранее договорено, что я любезно соглашусь на их просьбу. Но моя решимость чуть было не пропала прямо посреди благодарственной речи, когда я заметила позади господина д’Эстена вооруженного до зубов Симона, молодого дворцового слугу, который ведал комнатами моей тетушки и часто приносил нам ужин. Все эти непотребства были тогда еще внове и для молодежи казались только в удовольствие. Если бы мне кто-нибудь сказал, что скромный майор национальной гвардии Бертье, отец которого был интендантом в военном министерстве, станет владетельным принцем Невшательским и женится на немецкой принцессе, я бы посмеялась над такой выдумкой; но нам пришлось повидать много и более необыкновенного!
Итак, я пошла на эту весьма торжественную и блестящую церемонию, на которую собрались депутации всех воинских частей, присутствовавших в Версале. За время этой мессы с долгими песнопениями сколько я передумала о тех событиях, что совершались вокруг! Всего лишь за четырнадцать месяцев до того, в день Пятидесятницы, я собирала пожертвования в часовне Версальского дворца при собрании капитула кавалеров ордена Святого Людовика, в присутствии короля и всех принцев крови, многие из которых уже покинули Францию.
Мне навстречу выступил и подал руку незнакомый красивый молодой человек, очень смущенный своей ролью; он мог быть, как Симон, дворцовым слугой или каким-нибудь торговцем из Версаля. Я не спросила его имени. Пожертвований было собрано много, так что кюре и его бедняки остались весьма довольны. Мне большего и не надо было. Мои аристократические идеи были несколько в расстройстве от той роли, которую меня определили играть. Но так хотел мой свекор и так пожелал король. Этого было достаточно, чтобы я согласилась без возражений. Я была одета в красивое платье, вызвавшее много комплиментов в мой адрес, и нам пришлось еще дать обед штабу национальной гвардии Версаля, который был мне невыносим из-за какого-то предчувствия.
Лето наконец шло к завершению. Я была в начале беременности, которая обещала быть благополучной. Я себя чувствовала хорошо, и, поскольку мой свекор имел двенадцать упряжных лошадей, которыми совсем не пользовался, мы с моей золовкой использовали их для прогулок по прекрасным лесам, окружающим Версаль.
Каждый день шли разговоры о мелких возмущениях в Париже из-за продовольствия, которое становилось все труднее доставать, и никто не мог объяснить причину такой нехватки. Она, без сомнения, была вызвана происками революционеров.
Двор, словно пораженный слепотой, не предвидел никаких роковых событий. Национальная гвардия Парижа вела себя недурно. Ядро ее составил полк французской гвардии, за вычетом офицеров; эти гвардейцы, так сказать, привили некоторые военные привычки тем буржуа, которые вошли в состав части. Сержанты и капралы французской гвардии, поставленные на офицерские должности, стали инструкторами, и эта гвардия сразу оформилась как воинская часть. Господин де Лафайет красовался на своей белой лошади и по глупости своей даже не подозревал, что герцог Орлеанский устраивает заговор и мечтает взойти на трон. Абсурдная несправедливость полагать, что господин де Лафайет мог быть устроителем событий 5 и 6 октября 1789 года. Он полагал, что царствует в Париже, но царствование его закончилось в тот день, когда король и Национальное собрание переехали туда. Тогда на него возложили ответственность, которой он не желал. Он был занят по горло делами революционеров, и они увлекали его за собой помимо его воли. Я изложу далее свои воспоминания о тех днях, когда слабость короля стала причиной всех несчастий.