Через несколько дней после тех событий, о которых я только что рассказала, мой муж получил письмо о назначении его отца военным министром. Мы немедленно поехали обратно в Версаль. Так началась моя публичная жизнь. Мой свекор поселил меня в здании военного департамента и поставил во главе своего дома, чтобы принимать общество у себя за столом; я этим занималась вместе со своей золовкой, которая также жила в министерстве, но она через два месяца должна была нас покинуть. Мы с мужем занимали прекрасную квартиру в первом этаже. Я была так привычна к большим обедам по Монпелье и Парижу, что новое мое положение меня нисколько не смущало. Кроме того, мне надо было только принимать гостей, ни во что другое я не вмешивалась. В неделю бывало по два обеда на двадцать четыре куверта, на которые приглашали всех членов Учредительного собрания по очереди. Женщины никогда не приглашались. Госпожа де Ламет и я сидели одна против другой, а по сторонам от нас помещали четырех самых значительных персон из числа гостей, стараясь всегда выбирать их из всех партий. Все время, пока мы были в Версале, мужчины все без исключения присутствовали на этих обедах в парадных сюртуках, и я помню господина Робеспьера в сюртуке цвета зеленого яблока, с превосходно убранной головой в густых белых волосах. Один Мирабо у нас не был, и его никогда не приглашали. Ужинать я часто выезжала либо к своим коллегам, либо к персонам, поселившимся в Версале на время Национального собрания, как его называли.
В самый день 14 июля граф д’Артуа со своими детьми покинул Францию и уехал в Турин к своему тестю{89}. Многие лица, принадлежавшие к его дому, отправились с ним, в числе прочих и господин д’Энен, капитан его гвардии. Королева, опасаясь, чтобы какие-нибудь народные волнения не подвергли опасности семейство Полиньяк, побудила их также покинуть Францию. Госпожа де Полиньяк тогда подала в отставку с должности гувернантки королевских детей и увезла с собой свою дочь герцогиню де Грамон. Я видела эту бедную молодую женщину накануне отъезда; она всего лишь пятнадцать дней как разрешилась от бремени сыном, Аже-нором. Сына она оставила мужу, который квартировал в казармах, как капитан гвардии. Я в точности не знаю, почему она сама не осталась с ним. Должно быть, не любя мужа, она предпочла последовать за матерью и увезти с собой двух своих дочерей. Она вышла за герцога де Грамона, когда ей было от роду двенадцать лет и один день, и в двадцать два года была уже матерью троих детей. Я рассталась с ней тогда и больше никогда ее не видела, но память о ней всегда была мне приятна, потому что характер у нее был такой же ангельский, как и внешность. Лицом она была божественно красива, но ей не хватало роста, хотя она держалась очень прямо. Герцогиня Бульонская имела обыкновение говорить, что ей мерещатся у нее крылышки под подбородком, как у херувимов.
Во Франции все делается по моде; тогда началась мода на эмиграцию. Все начали собирать со своих земель деньги, чтобы увезти с собой крупную сумму. Многие, у кого были кредиторы, собирались таким способом от них ускользнуть. Самые молодые видели в этом готовый повод отправиться путешествовать или же повод присоединиться к своим друзьям и обществу. Никто еще не догадывался о тех последствиях, которые может иметь такое решение.
Однако же, когда ночью 4 августа по предложению, внесенному виконтом де Ноайлем, были уничтожены феодальные права{90}, это должно было бы показать самым недоверчивым, что Национальное собрание не остановится на таком едва начавшемся отнятии собственности. Мой свекор оказался разорен, и мы так никогда и не оправились от удара, который нанесло нашему состоянию это ночное заседание, подлинная оргия беззаконий. Его земли в Ла Рош-Шале, возле Кутра, были все отданы в ренту, в поземельный оброк и под мельницы; там была переправа через реку, и все это вместе приносило в год 30 000 франков, а расходов было только на жалованье управляющему, который принимал зерно — зерно привозили к условленному дню или выплачивали деньгами его рыночную цену. Такая форма землевладения, с двумя владельцами на одном участке земли, была очень распространена в юго-западной части Франции. Поначалу не было установлено полностью отнять собственность; установили только, по какому тарифу можно было ее выкупить для себя. Но еще до истечения установленного срока выплаты причитающейся суммы было решено, что платежей не будет. Таким образом, все было потеряно.
Помимо этих 30000 франков ренты с Ла Рош-Шале мы потеряли переправу через Дордонь в Кюбзаке, приносившую 12000 франков, ренты с земель в Буе, Амблевилле, Тессоне и Сеневьере, прекрасном поместье в Керси, господские земли которого мой свекор был вынужден продать на следующий год. Так один росчерк пера нас разорил. С тех пор мы жили только всякими ухищрениями, продажей того, что осталось, и службой, расходы по которой бывали почти всегда больше, чем доходы от нее. Вот так с годами мы и опустились шаг за шагом в глубину пропасти, где и останемся до конца нашей жизни.
В тот момент я еще не подозревала, что моя бабка, еще шесть месяцев назад поселившаяся в Отфонтене вместе с моим дядюшкой-архиепископом, тоже лишит меня полностью своего состояния, на которое я имела все основания рассчитывать. Мой дядюшка не был избран в Генеральные Штаты, декрет об отнятии собственности сократил его доходы лишь на 5000 или 6000 франков, и у него еще оставалось 420000 франков ренты с церковных владений, из которых он, должно быть, и четверти не тратил, удалившись от дел и живя на покое; я не могла представить, что в следующем году, покидая Францию, он оставит 1800000 франков долгов, которые поглотят состояние моей бабки.
Все последствия постигшего нас разорения поначалу еще не чувствовались. Мой свекор на посту министра получал 300 000 франков содержания, помимо содержания наместника и коменданта провинции. По правде говоря, он жил на широкую ногу, и помимо двух обедов на двадцать четыре куверта каждую неделю у нас было еще два элегантных ужина, на которые я приглашала по двадцать пять — тридцать женщин, старых и молодых; эти застолья служили только к удовольствию моему и моей золовки, поскольку чаще всего мой свекор, встававший очень рано, отправлялся почивать сразу по возвращении из совета. Это, впрочем, не мешало его коллегам с женами бывать у нас.
Несмотря на мою молодость, все эти дамы обращались со мной очень хорошо. Графиня де Монморен, жена министра иностранных дел, была особенно любезна и добра ко мне, и я подружилась с ее дочерью баронессой де Бомон. Графиня де Сен-При и ее достойнейший муж, министр королевского дома, приняли меня как старую знакомую, вспомнив, что видали меня в Лангедоке в пору моей ранней юности и даже еще в детстве, в Париже, у моего дядюшки. То же я могу сказать и об архиепископе Бордо господине де Сисе, который был тогда министром юстиции.
Госпожа де Сен-При была по матери гречанка. Дочь прусского посланника в Константинополе и одной дамы из греческого квартала Фанар{91} она покинула родной квартал, только выйдя замуж за господина де Сен-При, бывшего тогда послом Франции при Порте. Хотя в своей гостиной она вела себя, как французская дама, в домашней жизни она сохраняла все привычки гречанки и часто одевалась по-гречески, что очень меня забавляло. У нее было много детей, и в тот момент, о котором я говорю, она была опять беременна. Не больше года прошло, как она приехала из Константинополя, новизна еще сохраняла для нее свое очарование, и ее все еще удивляла независимость женщин, которые во Франции были мало-мальски свободны.
Я почти не видела госпожу де Ла Люцерн, муж которой был военноморским министром. Она была дочь господина Анграна д’Аллере, королевского судьи по уголовным делам, и чувствовала себя очень неуместной в Версале, куда дворянство мантии никогда не ездило. У меня не осталось никаких воспоминаний об этом доме, кроме того, что они были люди очень респектабельные и пользовались всеобщим уважением.
Госпожа Неккер, жена министра финансов или, лучше сказать, первого министра, держала дом примерно так же, как мы. Но она почти не выезжала и поэтому каждый день принимала за ужином депутатов, ученых, а вперемешку с ними поклонников своей дочери, которая держала в салоне у матери литературный кружок и со всем пылом юности предавалась одновременно политике, науке, остроумию, интригам и любви. Госпожа де Сталь жила у отца, в министерстве финансов в Версале, и являлась ко двору лишь по вторникам, в день, когда давалась аудиенция послам. Она в то время поддерживала более чем приятельские отношения с Александром де Ламетом, который тогда еще был другом моего мужа. Эта дружба, связывавшая их с юных лет, меня беспокоила. Я была очень плохого мнения о моральных качествах этого молодого человека; меня особенно тревожило его растущее влияние в политике. Моя золовка разделяла мои чувства в отношении своего деверя, и, когда по прошествии нескольких месяцев мой муж открыто разошелся с ним и его братом Шарлем, мы обе были этому очень рады.
Не имея никогда ни малейшей претензии на остроумие, я ограничивалась тем, что с осторожностью применяла здравый смысл, коим наделило меня Провидение. Я была в близких отношениях с госпожой де Сталь, но они не доходили до того, чтобы делиться секретами. Мой муж, которому она достаточно доверяла, чтобы все ему говорить, рассказал мне многие подробности ее жизни. Я извлекла из этого пользу для себя, сохраняя с ней отношения близкого знакомства, но не дружбы.
У нас бывали иногда разговоры, о которых забавно вспомнить. Она не могла понять, как это я не в восторге от своей внешности, цвета лица, фигуры, и, когда я ей признавалась, что не ценю эти личные достоинства больше, чем они того стоят, поскольку с возрастом они пройдут, она наивно восклицала, что, если бы она ими обладала, она бы пожелала перевернуть мир. Особым для нее удовольствием было воображать обстоятельства, которые тогда представлялись еще сказочными, и спрашивать меня: «Поступили бы вы так или этак?» И поскольку я в своих ответах показывала себя всегда расположенной воплотить на практике идеи преданности, жертвенности, самоотречения и мужества, которые внушало ей ее богатое воображение, она утверждала, что у меня романтический склад ума. Менее всего она могла понять, как это можно чувствовать себя готовой на все возможные жертвы ради собственного мужа; единственным объяснением, которое она находила, было: «По всему судя, вы его любите, как любовника».
Эта женщина представляла собой редкостную смесь, и я часто пыталась уяснить себе, как соединяются в ней достоинства и пороки. Впрочем, слово «пороки» слишком сурово. На ее изрядные достоинства страсти бросали тень, но и только. Страстям она отдавалась тем более легко, что для нее каждый раз было своего рода приятной неожиданностью, когда мужчина искал в ней наслаждений, на которые ее некрасивое лицо, казалось бы, должно было навсегда удалить всякую надежду. Я имею все основания полагать, что она сдавалась без боя первому же мужчине, который показывал себя более неравнодушным к красоте ее рук, чем к чарам ее ума. Однако же напрасно было бы думать, что я считаю ее настоящей распутницей, поскольку она, несмотря ни на что, требовала определенной деликатности чувств и была способна на страсти весьма сильные и преданные, пока они длились. Вот так она страстно любила господина де Нарбонна, который ее бросил, как мне помнится, недостойным образом.