Господин де Ла Тур дю Пен поехал в Нивель присутствовать при жеребьевке рекрутов или, лучше сказать, при новом рекрутском наборе, необходимом для продолжения предпринятой Императором войны. Я была у себя в комнатах одна перед завтраком, когда пришел генеральный секретарь префектуры с помертвевшим лицом и сообщил мне, что курьер из Парижа только что привез приказ об отставке моего мужа и назначении ему на смену господина д’Удето, префекта Гента.

Эта новость поразила меня как громом, поскольку в первый момент я увидела в ней прежде всего причину для разрыва сговоренного брака моей дочери. Однако я решила не уступать без боя и собралась сей же час ехать в Париж, не дожидаясь господина де Ла Тур дю Пена, к которому я отправила курьера. К чести господина де Лидекерке должна сказать, что он с поспешностью и жаром, который, должно быть, удивляет его сейчас при воспоминании о тех обстоятельствах, пришел убеждать меня ничего не менять в наших планах.

Я оставила нашу тетушку и госпожу де Морвиль паковать все имущество, которое принадлежало нам в здании префектуры, и в 4 часа пустилась в путь в Париж. Мне пришлось столько успеть сделать и уладить за два часа, что я уезжала уже усталой. Ночь, проведенная в скверной почтовой карете, и тревога, вызванная нашим новым положением, причинили мне довольно сильную лихорадку, с которой я и прибыла в Париж в 10 часов вечера на следующий день. Я приехала к госпоже де Дюрас, которой не оказалось дома. Ее дочери только что легли спать. Они встали и послали за матерью. Та, вернувшись, нашла меня у себя в комнатах на диване, усталую до изнеможения. У нее не было места, чтобы поселить меня у себя. Но у нее были ключи от квартиры нашего общего друга шевалье де Тюизи. Приехавшие со мной горничная и слуга пошли туда приготовить мне постель, и я сразу же улеглась, но не нашла покоя, в котором так нуждалась. Госпожа де Дюрас пришла ко мне на следующий день рано утром вместе с врачом Овити, за которым она послала. Он нашел у меня еще сильную лихорадку. Но я ему объявила, что мне любой ценой надо встать на ноги и до вечера я должна быть в состоянии поехать в Версаль. Тогда он дал мне успокоительный настой, от которого я проспала до 5 часов. Не знаю, в каком состоянии здоровья я пребывала. В любом случае я об этом совершенно не заботилась.

Я облачилась в очень элегантный туалет, послала за наемным экипажем и поехала за госпожой де Дюрас. Вместе с ней мы отправились в Версаль. Император был в Трианоне. Мы остановились в гостинице на улице Оранжери, где нас поместили в комнатах вместе. Я тут же раскрыла свой письменный прибор. Госпоже де Дюрас я рассказала только, что хочу получить аудиенцию у Его Величества; когда она увидела, как я беру большой лист хорошей бумаги и переписываю на него с черновика, вынутого из моей папки, она меня спросила: «Кому же вы пишете?» — «Кому? — отвечала я. — Императору, разумеется. Я не люблю мелочиться».

Когда письмо было написано и запечатано, мы снова сели в экипаж и поехали отвезти его в Трианон. Там я спросила дежурного камергера; я предусмотрительно приготовила для него записочку. По счастью, это оказался Адриан де Мюн, который был со мной в большой дружбе. Он подошел к экипажу и пообещал мне, что в 10 часов, когда Император придет к чаю к Императрице, он передаст ему мое письмо. Свое обещание он сдержал и был столь же доволен, сколь и удивлен, когда Наполеон, поглядев на адрес, сказал сам себе: «Госпожа де Ла Тур дю Пен пишет очень хорошо. Я уже не первый раз вижу ее почерк». Эти слова подтвердили мои подозрения, что некое письмо, адресованное госпоже д’Энен, которое она так никогда и не получила и в котором я в довольно шутливом тоне пересказывала план кампании, придуманный архиепископом Малинским взамен плана лорда Чатэма, было перехвачено.

После поездки в Трианон мы вернулись к себе в гостиницу. Около 10 часов вечера, когда мы с Клер обсуждали, получу ли я свою аудиенцию, гостиничный служитель, который до этого момента смотрел на нас как на простых смертных, открыл дверь в совершенной растерянности и воскликнул: «Приехали от Императора!»

В ту же секунду вошел человек, весь в галунах, со словами: «Его Величество ждет госпожу де Ла Тур дю Пен завтра в 10 часов утра».

Эта добрая весть не помешала мне спать, и на следующее утро, выпив большую чашку кофе, который Клер приготовила собственноручно, чтобы, как она сказала, пробудить мой разум, я отправилась в Трианон. Меня заставили подождать 10 минут в гостиной перед той комнатой, где Наполеон принимал посетителей. Там никого не было, что меня очень устраивало, потому что я нуждалась в этом моменте одиночества, чтобы собраться с мыслями. Разговор наедине с этим необыкновенным человеком — довольно важное событие в жизни, и все же я заявляю здесь от чистого сердца, может быть, с гордыней, что я не испытывала ни малейшего смущения.

Дверь открылась; секретарь жестом подал мне знак войти, а затем закрыл за мной обе створки. Я оказалась перед Наполеоном. Он сделал шаг мне навстречу и довольно любезно сказал: «Мадам, я опасаюсь, что вы мною очень недовольны».

Я поклонилась в знак согласия, и разговор начался. Спустя столько лет я не смогу вспомнить все подробности беседы, а записи, которые я составила об этой долгой аудиенции, продолжавшейся по часам пятьдесят девять минут, потеряны. Вкратце, Император пытался мне доказать, что он должен был поступить так, как поступил. Тогда я в немногих словах описала ему состояние брюссельского общества, уважение, которое мой муж там снискал в отличие от всех предыдущих префектов, визит Реаля, глупость генерала Шамбарльяка и его жены, расстриженной монахини, и т. д. Все это было рассказано очень быстро, и, поскольку его одобрительный вид меня подбодрил, я под конец сказала Императору, что моя дочь выходит замуж за одного из самых знатных сеньоров Брюсселя. Тут он меня прервал, положив свою красивую руку мне на локоть, и сказал: «Я надеюсь, что это не сорвет намеченный брак; а если и так, то вам не надо о том жалеть».

Затем, ходя взад-вперед по большой гостиной (я следовала рядом), он произнес слова, которые, возможно, говорил единственный раз в жизни, и мне досталась привилегия их выслушать: «Я был неправ. Но что делать?»

Я отвечала: «Ваше Величество может все исправить».

Тут он коснулся рукою лба и сказал: «Да, по префектурам идет работа; сегодня вечером придет министр внутренних дел».

Затем он назвал четыре или пять департаментов и добавил: «Есть еще Амьен. Это вам подойдет?»

Я, не колеблясь, ответила: «Превосходным образом, Сир».

«Тогда так тому и быть, — сказал он. — Можете пойти сказать это Мон-таливе».

И с той очаровательной улыбкой, о которой столько говорили, добавил: «Ну, теперь вы меня простили?»

Я с самым лучшим видом отвечала ему: «Мне тоже надо просить у Вашего Величества прощения, что я с Вами говорила так свободно».

«О, вы очень хорошо поступили».

Я сделала реверанс, и он подошел к двери, чтобы самому мне ее открыть.

При выходе я встретила Адриана де Мюна и Жюста де Ноайля, которые спросили меня, устроила ли я свои дела. Я им ответила только, что Император был со мной очень милостив. Не теряя времени, я опять села в экипаж, и мы с госпожой де Дюрас, которая, не в силах сдерживать нетерпение, пришла дожидаться меня на аллею Трианона, вернулись в Париж.

Высадив госпожу де Дюрас у ее дверей, я поехала к господину де Монталиве и добралась туда около половины третьего. Он принял меня по-дружески, с очень опечаленным видом, и сказал: «Ах, я ничего не мог поделать. Император очень настроен против вашего мужа. Ему много чего наговорили. Якобы к вам ездят, как ко двору». Чтобы немного подшутить над ним, я отвечала: «Но нельзя ли было бы найти моему мужу другое место?» — «О, — отвечал он, — я никогда не посмел бы предложить подобное Императору. Когда он к кому-то не расположен, заслуженно или незаслуженно, его трудно переубедить». — «Ну, если так, — откликнулась я с несколько лицемерным видом, — надо склонить голову. Однако, когда вы поедете нынче вечером в Трианон представлять на подпись четыре приказа о назначении префектов…» — «Но откуда вы об этом знаете?» — воскликнул он с жаром. Делая вид, что не понимаю, я продолжила: «Вы представите господина де Ла Тур дю Пена на должность префекта Амьена». Он посмотрел на меня потрясенно, а я просто добавила: «Император поручил мне сказать это вам». Господин де Монталиве вскрикнул, схватил меня за руки с большим расположением и интересом и сказал, оглядев меня с ног до головы: «Действительно, я должен был догадаться, что такой красивый туалет поутру — это не для меня».

Известие о назначении господина де Ла Тур дю Пена появилось в тот же вечер в Le Moniteur, и я получала поздравления от своих знакомых, которые до того были удручены новостями о его опале. На самом деле эта отставка послужила к чести моего мужа, как можно будет видеть далее.

Я осталась еще на несколько дней в Париже, дожидаясь графа де Ли-декерке и господина де Ла Тур дю Пена, которые приехали ко мне туда для подписания брачного договора наших детей. В это время при дворе был малый прием, и я туда поехала с госпожой де Мюн. Наряд мой был очень прост, без единого драгоценного украшения, вразрез с привычками дам Империи, сплошь усыпанных драгоценностями, и в тронном зале я оказалась в заднем ряду, так что только голова моя виднелась над двумя женщинами небольшого роста, которые попросту влезли передо мной. Император вошел, пробежал глазами три ряда дам, кое с кем поговорил с видом довольно рассеянным, а затем, заметив меня, улыбнулся той своей улыбкой, которую старались описать все историки и которая была действительно замечательна контрастом, который она составляла со всегда серьезным, а иногда даже и суровым выражением его лица. Но каково же было удивление моих соседок, когда Наполеон, продолжая улыбаться, сказал мне такие слова: «Довольны ли вы мной, мадам?» Дамы вокруг меня расступились направо и налево, и я, сама не знаю как, оказалась в переднем ряду. Я поблагодарила Императора в самом искреннем тоне. Сказав мне несколько любезных слов, он отошел. То был последний раз, когда я видела этого великого человека.