В середине весны 1812 года через нас начали проходить войска, направлявшиеся в Германию. Несколько полков молодой гвардии прибыли в Брюссель и встали там на постой, а другие только проследовали через город на почтовых. Поступали указания собрать у фермеров подводы, запряженные каждая четверкой лошадей. Иногда приказ приходил только утром, и надо было к вечеру того же дня собрать восемьдесят — сто подвод с запасом фуража на два дня. Жандармы скакали во все стороны галопом, чтобы оповестить фермеров, а те, будучи вынуждены оставить свои плуги и полевые работы, были очень недовольны. Но кто посмел бы сопротивляться? Никому, от Байонны до Гамбурга, и мысли такой не пришло бы. Мы несколько раз устраивали плотное угощение для офицеров, которые прибывали в 10 часов вечера, а в полночь должны были уже снова ехать. Нет сомнения, что очень мало кому из тех храбрых вояк суждено было уцелеть в этой роковой кампании.

Мы не были готовы к мысли, что французская армия может пойти на Москву. Так, когда господин де Ла Тур дю Пен, съездив на несколько дней в Париж, привез оттуда красивую карту Германии, Польши и России, мы удивились тому, что картограф Лапи добавил на полях небольшой квадратик, на котором располагалась Москва. Карта не доходила до меридиана этого города, и, когда мы ее прикрепили к обоям в гостиной и все стали ее рассматривать, каждый не преминул высказаться, что это совершенно излишняя предусмотрительность со стороны географа. Это было предсказание!

Во время этой короткой отлучки моего мужа мне представился случай осуществить одно внезапно принятое решение; в жизни мне такое удавалось не раз. Однажды утром, еще до завтрака, вошел бледный и взволнованный советник префектуры, временно замещавший префекта. Он держал в руках три или четыре приказа о назначении подпоручиков и аудиторов. В их числе, среди прочих, были и приказы на обоих де Роби-ано: младший назначался подпоручиком в полк, отправляющийся в действующую армию, а его старший брат — аудитором. Подпоручик был женат и имел двоих маленьких детей. Какое горе для этой семьи! Не теряя ни минуты, я определила, что буду делать. Я побежала к матери братьев Робиано, сообщила ей эту ужасную новость и сказала: «Сейчас 9 часов; поезжайте в полдень в Париж вместе с вашей невесткой. Найдите там господина де Ла Тур дю Пена. Пусть ваш старший сын едет с вами и примет назначение поручиком в армию, чтобы его брат остался дома». Бедная женщина уже сорок лет не выезжала из Брюсселя. Молодая госпожа де Робиано согласилась с моим мнением, и в полдень обе они пустились в путь. Они добились того, чтобы отец двоих мальчиков остался с семьей. Эти бедные женщины часто потом благодарили меня за ту решимость, на которую я их сподвигла.

В последние месяцы того же года молодой де Лидекерке неотступно ухаживал за моей старшей дочерью Шарлоттой. Ей тогда было шестнадцать лет, она была очень рослая и имела очень достойный вид, хоть и не была красива. Это была «благородная девица» в полном смысле слова. Ее ум, одновременно живой и рассудительный, ее способность к пониманию, ее память опережали ту материнскую заинтересованность, с которой я посвящала себя ее воспитанию. Хотя она была уже весьма образованна, страсть к учению владела ею до того, что приходилось отбирать у нее книги и не давать зажигать свет по ночам, а то бы она до рассвета всё читала или писала. Однако ее нельзя было упрекнуть ни в каком педантстве или претенциозности. Она была веселой и оригинальной, но не насмешницей. Достоинства ее сердца еще превосходили достоинства разума. Милосердная, как велит религия, готовая услужить всем, она не упускала никакого случая быть полезной. Ее манеры были столь любезны и очаровательны, что на нее не обижались за ее превосходство.

Молодой Лидекерке, движимый влечением сердца, к которому примешивался и некоторый расчет, понял, что мадемуазель де Ла Тур дю Пен, с ее личными достоинствами, именем и связями, пусть и не имеющая состояния, больше подойдет ему, чем какая-нибудь добрая бельгийка, богатая и никому не известная. Он заявил своим родителям, что никогда не женится ни на ком, кроме моей дочери. Его отец выдвинул кое-какие возражения. Но его мать, в надежде на то, что политической карьере ее сына будет способствовать брак, выводящий его за пределы родного края, добилась от своего мужа согласия. В первый день 1813 года в 10 часов утра мне доложили о приходе госпожи де Лидекерке. Она просила руки моей дочери для своего сына. Я была готова к этому предложению, приняла его и с радостью дала согласие. Госпожа де Лидекерке пожелала увидеть мою дочь, обняла ее, и было решено, что бракосочетание состоится через шесть недель. Мы дали за Шарлоттой только 2000 франков ренты, и еще наша тетушка госпожа д’Энен предоставила ей приданое^{185}.

Моя дочь Сесиль тогда уже полгода как находилась в монастыре Бер-лемон, готовясь к первому причастию. Я обещала забрать ее оттуда на день свадьбы ее сестры. Тогда же мы получили известие, что Юмбер, бывший тогда супрефектом во Флоренции, только что получил назначение супрефектом в Санс в департаменте Йонна. Эта новость довершила нашу радость. Мы совершенно не ожидали той катастрофы, которая нам предстояла.