Несколько дней спустя мы вернулись в Брюссель, куда Император собирался приехать весной. Его брат Луи покинул голландский трон, на котором железная рука Наполеона не давала ему делать то добро, которое он намеревался совершить. Как я знаю от самого короля Вильгельма, Луи оставил по себе в этой стране очень достойную память. Совершенно иначе оценивалась административная деятельность господина де Селя, зятя госпожи де Баланс; о нем там вспоминают с ужасом. Император поставил его префектом в Амстердам, и он там совершил все зло, на которое способен беспринципный человек, сочетающий в себе ум и злобу.

Насколько я помню, именно тогда, весной 1811 года, у нас был с инспекцией специально командированный государственный советник; таких инспекций префекты всегда опасались. Советники эти были своего рода шпионы высокого ранга, полные решимости найти недостатки даже у тех, кого они не могли не уважать. На долю господина де Ла Тур дю Пена выпал господин Реаль, и с самого первого его визита мой муж понял, что тот постарается навредить ему насколько сможет. Во время его пребывания мы дали в его честь обед с последующим приемом. Я сказала дамам, относившимся ко мне доброжелательно, что они доставят мне удовольствие, если придут провести вечер у нас. Перейдя после обеда в большую гостиную, мы нашли там в сборе самых видных особ брюссельского общества, мужчин и женщин. Господин Реаль был поражен именами, манерами, уборами. Он не мог сдержаться и сказал господину де Ла Тур дю Пену: «Сударь, этот салон ужасно меня смущает». На что мой муж ответил: «Я очень этим огорчен, но, к счастью, на Императора он такого впечатления не производит».

Наполеон приехал в Бельгию в конце лета вместе с Императрицей. В Брюсселе он не останавливался, но, поскольку Мария-Луиза все еще сильно недомогала после родов, он оставил ее в замке Лакен. Нас пригласили приходить туда ежедневно провести вечер и поиграть в лото. Это продолжалось около недели и было очень скучно. Императрица показала себя очень бесцветной и неинтересной; из этого состояния она так и не выходила. Каждый день она мне говорила одно и то же, давая пощупать свой пульс: «Как вы полагаете, у меня лихорадка?» Я неизменно ей отвечала: «Мадам, я в этом не понимаю». Там было несколько мужчин, с которыми можно было поговорить за чаем, в том числе маршал Мортье и господин де Беарн. Герцогу д’Юрселю, по его должности мэра, надлежало предлагать утренние прогулки сообразно с погодой. В тот день, когда Мария-Луиза посещала музей, она как будто заметила прекрасный портрет своей знаменитой бабки Марии-Терезии. Герцог д’Юрсель предложил ей повесить его в замке Лакен, в ее гостиной, но она ответила: «Ах, нет, для этого он не годится — рама слишком старая». Другой раз он ей указал в качестве интересного направления для прогулки участок леса Суань, известный как место паломничества эрцгерцогини Изабеллы, святость и доброта которой остались в сердце народа. Она ответила, что не любит лесов. В общем и целом эта незначительная женщина, столь недостойная того великого человека, судьбу которого она разделяла, словно бы нарочно старалась обидеть, насколько это было в ее власти, тех самых бельгийцев, сердца которых были так расположены ее полюбить. Я ее потом видала уже только лишившейся трона, но по-прежнему столь же неумной.

Господин де Талейран летом 1811 года приезжал председательствовать в избирательной коллегии, которая должна была избрать одного сенатора и двух депутатов Законодательного корпуса. По крайней мере, мне кажется, что речь шла об этом; у меня в голове немного путаются разные конституции. Он приехал с большой свитой и дал несколько обедов в прекрасных комнатах особняка Аренбергов, предоставленных в его распоряжение слепым герцогом. По этому поводу мы снова с ним увиделись; его благородные и очаровательные манеры весьма комично контрастировали с манерами архиепископа Малинского, смотревшегося Скапеном в лиловой сутане.

Император при последнем своем проезде через Мехелен прилюдно допрашивал господина де Прадта насчет того плана кампании, который тот придумал взамен плана лорда Чатэма. Это утвердило господина де Прадта в мысли, что я виновна в доносе на него после того завтрака, который он устроил для нас с мужем во время высадки англичан на острове Вальхе-рен, — тогда за завтраком он в деталях излагал нам этот план.

Император любил, чтобы каждый занимался своим делом, и не преминул безжалостно посмеяться над архиепископским проектом вторжения. В результате господин де Прадт меня возненавидел. Он говорил об этом господину де Талейрану, который, со своей стороны, посмеялся и над ним, и над его идеей насчет моего шпионства. Эти шутки продолжались все четыре дня, пока князь и вице-электор — мне кажется, такой титул был присвоен господину де Талейрану^{184} — заседал в коллегии. Это привело архиепископа в еще большее отчаяние и окончательно озлобило его не только против меня, что мне было довольно безразлично, но также и против моего мужа. Он с большим пылом стал нам вредить, и я думаю, что не ошибусь, приписав усилиям господина де Прадта и генерального комиссара полиции Бельмара смещение господина де Ла Тур дю Пена с поста префекта. Как бы то ни было, оба они могли быть тому причиной. Бельмару, который был генеральным комиссаром полиции в соседних бельгийских департаментах, несмотря на все его попытки, так и не удавалось включить департамент Диль в свою юрисдикцию. С архиепископом у него было полное согласие насчет ареста священников, не поддерживающих правительство и отказывающихся признавать конкордат. Многие из них уже были помещены в темницы замка Ам. Рассказывали, что как-то Бельмар требовал от архиепископа выдать некоторых священников, укрывающихся в его епархии. Тот отвечал: «Вы хотите восемь? Я вам выдам сорок пять!» Глава этих священников по имени Стевенс, их советчик и опора, скрывался в департаменте Диль, где, надо признать, господин де Ла Тур дю Пен не слишком активно его разыскивал. Он бы, впрочем, не преминул этим заняться, если бы счел, что таков его долг; но ему представлялось, что такие преследования скорее могут повредить правительству, чем быть ему полезны.