Испанские дела очень заботили всех в Бордо, куда уже добрались некоторые беженцы из этой страны. Тетушка написала нам из Парижа, что Император собирается ехать в Испанию, и Жозефина, возможно, с ним, и что господин де Бассано будет в их свите. Она советовала своему племяннику ехать представиться Императору и увидеться с господином де Бассано, который к нему благоволит. Господин де Ла Тур дю Пен получил это письмо, садясь на лошадь. Он собирался в Тессон, где его присутствие было абсолютно необходимо по какому-то делу с векселем. «Я пробуду в отлучке только два дня, у меня будет время туда съездить», — сказал он и уехал. На следующий день почтой пришел приказ приготовить лошадей для Императора. Это привело меня в отчаяние, но я тем не менее жаждала увидеть этого необыкновенного человека.

Госпожа де Морвиль, моя дочь Шарлотта и я отправились в Кюбзак с решимостью не возвращаться, пока не увидим Наполеона. Мы попросили приюта у Рибе, главного комиссионера гужевых перевозок, с которым мы были знакомы, и поселились в комнате с окнами на порт. Бригантина для переправы через Дордонь была уже там, и все матросы стояли по своим местам. Все население округи выстроилось вдоль дороги. Крестьяне, продолжая проклинать человека, который забирал у них детей на войну, тем не менее желали его увидеть. Это было какое-то безумие, опьянение. Прискакал первый курьер, его желали расспросить. Генерал Друэ д’Эрлон, комендант департамента, спросил у него, когда приедет Император. Человек этот был так утомлен, что в ответ из него смогли выжать лишь одно слово: «Переправиться». Ему оседлали лошадь, он вместе с ней взошел на корабль и там упал замертво на доски; на другом берегу реки его вытащили оттуда и вновь посадили в седло.

С момента проезда курьера наше беспокойство сделалось уже лихорадочным. Что до меня, я была полностью поглощена мыслями о фатальном стечении обстоятельств, задержавшем моего мужа вдали от места, где ему следовало быть по должности. Весь муниципалитет Кюбзака был налицо, а он, президент кантона, чье место было здесь, отсутствовал. Это был упущенный случай, который уже не представится вновь. Я была этим сверх меры огорчена. Наконец, к вечеру, после целого дня ожидания, прибыл первый экипаж, а после него запряженная восьмеркой лошадей берлина в сопровождении эскорта егерей подъехала и остановилась как раз под окном, где мы находились. Из нее вышел Император в гвардейском егерском мундире. Его сопровождали двое камергеров, один из которых был господин де Барраль, и адъютант. Мэр обратился к нему с приветствием; он выслушал с видом изрядного недовольства и скуки, а затем спустился на бригантину, которая немедля отплыла.

Этим и ограничилось для нас зрелище великого человека. Мы все втроем вернулись в Буй, усталые и в дурном настроении.

Назавтра приехал мой муж. Я дала ему только позавтракать и заставила немедленно ехать в Бордо, где на следующий день ожидали императрицу. По прибытии он пошел к господину Маре, который проявлял к нему большое расположение и дружбу. Тот встретил его любезно и предупредительно, но каково же было удивление моего мужа, когда господин Маре ему сказал: «Вы были очень огорчены необходимостью поехать в Тессон именно тогда, когда Император проезжал у вас, и вы очень спешили вернуться». — «Вы, значит, виделись с Бруканом», — предположил господин де Ла Тур дю Пен. — «Нет». — «Но тогда откуда же вы это знаете?» — «Сам Император мне это сказал». Вы понимаете, какая это была неожиданность для моего мужа. «Госпожа де Ла Тур дю Пен должна приехать в Бордо, — добавил господин Маре, — и оставаться здесь все время пребывания императрицы. Завтра будет малый прием; Император желает, чтобы она там была».

Мой муж тут же отправил за мной экипаж, потому что раздумывать тут не приходилось. У меня было в Бордо несколько платьев, сшитых в то время, когда я возила Элизу на балы и вечера, устраиваемые в связи с ее замужеством. Но среди них не было ни одного черного, а двор был в трауре. Малый прием был назначен на восемь часов, а уже было пять. К счастью, я нашла красивое платье из серого атласа. Я добавила к нему кое-какую черную отделку, и хороший парикмахер вплел мне в волосы черные ленты; я сочла, что это вполне годится для женщины тридцати восьми лет, которая, скажу без тщеславия, не выглядела и на тридцать. Все собрались во дворце в большой столовой. Я почти никого не знала в Бордо, за исключением госпожи де Контней и госпожи де Салюс, которые в тот день как раз отсутствовали. Там собралось от шестидесяти до восьмидесяти женщин. Нас построили по списку, зачитанному вслух камергером господином де Беарном.

Он рекомендовал нам подровняться в линию и повторил, что никто ни под каким предлогом не должен сходить со своего места, иначе он потом не найдет, каким именем кого называть. Едва мы завершили этот почти военный маневр, как громко прозвучало: «Император!», отчего у меня забилось сердце. Он начал с края и обращался с несколькими словами к каждой даме. Когда он приблизился к месту, где стояла я, камергер что-то сказал ему на ухо. Он устремил взор на меня, улыбаясь самым милостивым образом, и, когда подошла моя очередь, сказал мне с усмешкой фамильярным тоном, оглядев меня с головы до ног «Но вы, значит, совершенно не удручены смертью короля Дании?» Я ответила: «Не настолько, сир, чтобы пожертвовать счастьем быть представленной Вашему Величеству. У меня не было черного платья». — «А! Вот превосходное объяснение, — ответил он, — и потом, вы же были в деревне!» Затем он обратился к женщине рядом со мной: «Ваше имя, мадам?» Она пробормотала неразборчиво, он не понял. Я сказала: «Монтескье». — «А! Воистину, — воскликнул он, — прекрасное имя! Нынче утром я был в замке Ла-Бред, осматривал кабинет Монтескье». Бедная женщина, полагая, что нашла удачную мысль, произнесла: «Это был хороший гражданин». От слова «гражданин» Император подскочил. Он бросил на госпожу де Монтескье такой взгляд своих орлиных глаз, который мог бы привести ее в ужас, если бы она это поняла, и очень резко ответил: «Нет, это был великий человек». Затем, пожав плечами, он взглянул на меня, словно желая сказать: «Как глупа эта женщина!»

Императрица шла на некотором отдалении от Императора, и ей называли дам в том же порядке. Но еще до того, как она дошла до меня, ко мне подошел лакей и попросил пройти в гостиную, чтобы там ожидать Ее Величество. Несчастный камергер, не найдя более госпожу де Ла Тур дю Пен на том месте, где она была, потом без конца все путал, что дало повод для шуток на протяжении всего вечера.

Когда императрица вошла в гостиную, она показала чрезвычайную любезность ко мне и моему мужу, которого также пригласили по ее указанию. Она выразила желание видеть меня каждый вечер всё время своего пребывания в Бордо и села играть в триктрак с господином де Ла Тур дю Пеном. Подали чай и мороженое. Я всё надеялась еще раз увидеть Императора и была жестоко разочарована, когда узнала, что к нему прибыл курьер из Байонны и он тут же уехал из Бордо туда.

Императрицу сопровождали две придворные дамы, госпожа де Бас-сано и еще одна, имени которой я не могу припомнить, а также ее очаровательная чтица, будущая госпожа Сурдо, красавица, в которую был влюблен император Александр I. С ними были старый генерал Орденер, господин де Беарн и пр.

Император, хотя у него и были тогда, говоря вульгарными словами, «но руках» Испания и вся Европа, нашел время надиктовать распорядок императрицы на каждый день в мельчайших деталях, вплоть до туалетов, которые она должна была носить. Она не желала и не могла в этом распорядке ничего изменить, разве что была бы больна и не вставала с постели. Я узнала от госпожи Маре, что Император приказал, чтобы мы с мужем приходили к ней на вечер ежедневно, что мы и делали.

Всех очень позабавила импровизация одного галантного гвардейца, который написал на будке, поставленной во дворе для часового:

Это гасконское двустишие имело большой успех.

Меж тем бедная императрица начинала ужасно беспокоиться из-за слухов о разводе, которые уже стали распространяться. Она говорила об этом с господином де Ла Тур дю Пеном, который, как мог, ее успокаивал. В дальнейшем он постарался пресечь те откровенные признания, которые неосторожная и легкомысленная Жозефина была, по-видимому, расположена сделать ему и которые представлялось небезопасным выслушивать. Она была в большой обиде на господина де Талейрана, которого обвиняла в том, что он подталкивает Императора к разводу. Мой муж сам, как никто, был в этом убежден, поскольку тот ему об этом говорил много раз во время его последней поездки в Париж, но он, разумеется, поостерегся открывать это Жозефине. Она, привыкшая к поклонению одних и лживости других, находила большую приятность в том, чтобы беседовать с господином де Ла Тур дю Пеном и открывать ему свое сердце насчет предмета, о котором она не смела заговорить ни с кем из своего окружения. Ей до смерти хотелось ехать в Байонну, и она каждый день спрашивала Орденера: «Когда мы выезжаем?» На что он отвечал со своим немецким акцентом: «По прафде гофоря, я пока не снаю».

Однажды вечером я сидела рядом с императрицей за чайным столом. Она получила от Императора записку в несколько строк и, наклонясь ко мне, сказала мне очень тихо: «Он пишет как курица лапой. Я не могу прочесть эту последнюю фразу». При этом она протянула мне записку, на мгновение приложив палец к губам в знак того, что это секрет. Я успела прочесть лишь сплошные «ты» и «тебе», а потом последнюю фразу, которая гласила: «У меня тут отец и сын; это доставляет мне много хлопот»^{169}. Эту записку потом цитировали, но в сильно расширенном виде. Там было пять-шесть строк, написанных поперек порванного и сложенного вдвое листка. Если бы мне ее показали, я бы ее узнала.

После чая генерал Орденер подошел к императрице и сказал ей: «Ваше Величество выезжает завтра в полдень». Эти слова оракула обрадовали всех. Пребывание в Бордо ввело меня в расходы, поскольку каждый вечер на протяжении десяти дней надо было наряжаться. Мне до смерти хотелось вновь увидеть моих детей. Элиза кормила своего сына и, к своему большому сожалению, не приезжала к императрице. Она была только на малом приеме, где ее принимали очень лестно. Ее муж был в составе конного почетного караула, как и все знатные молодые люди Бордо.