Мы, таким образом, вернулись в Буй, и, несмотря на хороший прием, оказанный нам важными персонами в Бордо, мы совсем или почти совсем не питали надежд. И действительно, как можно подумать, чтобы человек, далекий от всяких интриг, незнакомый, можно сказать, с властью, поскольку много лет уже не вмешивался ни во что происходящее, живущий вдали от света в своем замке, в уединении тем более глубоком, что он остался почти без средств, привлек бы к себе внимание орла, вершившего судьбы Франции.

Господин де Ла Тур дю Пен остался в Бордо заканчивать какие-то дела; я сидела у лампы наедине с бедной родственницей, госпожой Жозеф де Ла Тур дю Пен, которую мы из милости поселили у себя. Было 9 часов вечера, и в этот неподобающий час явился крестьянин, присланный из Бордо с запиской от моего мужа, в которой были лишь такие простые слова: «Я префект Брюсселя… Брюсселя, в десяти лье от Антверпена!» Признаюсь, я испытала сильную радость; особенно меня трогала мысль о свидании с сыном.

Господин Маре не знал, что эта должность префекта вакантна. Бумаги от министра внутренних дел прибыли в Байонну, в точности так же, как если бы они были представлены в Тюильри или в Сен-Клу, поскольку в привычках Императора никогда ничего не менялось. Он сотрясал испанскую монархию, он отправлял в изгнание двух королей, отца и сына. Это причиняло ему «много хлопот», как я видела написанным его собственной рукой, но, несмотря ни на что, когда приходили бумаги от кого-то из министров, он читал, правил, менял назначения. «Префект департамента Диль»^{170}: на эту должность была предложена кандидатура. Он берет перо, вычеркивает предложенное имя и пишет поверх: «Ла Тур дю Пен». Вот так впоследствии рассказал нам господин Маре, который никогда не выдвигал возражений, но и предложений никогда не делал. Это была очень честная машина.

Мой сын находился в Антверпене, сидел за своим секретарским столом у господина Малуэ, когда увидел, как тот бегом бежит через двор. А никто никогда не видел, чтобы господин Малуэ, степеннейший человек, из-за чего-либо ускорял шаг. Он вошел с возгласом: «Ваш отец назначен префектом Брюсселя!» Милый Юмбер, как он был рад!

Я позабыла написать об одном примечательном обстоятельстве, которое сообщу здесь. Я нахожу, мой дорогой сын, довольно необыкновенным, что в свои семьдесят три с половиной года я так точно помню все, что со мной приключалось! Все же одна вещь совершенно выпала у меня из головы. Вот она.

За несколько дней до отъезда господина де Ла Тур дю Пена из Буя в Брюссель я получила спешное письмо от нашего друга Брукана, который сообщал мне об отправке экипажа в Кюбзак. Там же он извещал меня о прибытии в Бордо короля Испании Карла IV и его недостойной жены; они размещались во дворце, и Император приказал, чтобы я служила королеве придворной дамой во время ее пребывания в Бордо, которое должно было продлиться три или четыре дня. К счастью, все наши парадные одеяния еще находились у Брукана, так что мои вещи были собраны быстро. Муж мой решил меня сопровождать, и мы выехали. Добравшись до Бордо, я сразу поспешно переоделась и явилась во дворец, куда только недавно приехали Их испанские Величества. Войдя в гостиную, где размещались дежурные из свиты, я нашла там знакомых, и мне было очень приятно услышать: «Идите, идите же сюда, мы вас ждем обедать», поскольку при отъезде из Буя я успела только выпить чашку чаю.

Король и королева удалились в свои комнаты вместе с Князем мира^{171}. Я там встретила господина д’Оденарда и господина Дюмануара, из которых один был шталмейстером, а другой камергером Императора, а также генерала Рейя, господина Ийекердо, одного капеллана и еще двоих или троих испанцев, чьих имен я не знала и которые не говорили по-французски. Мы сели за стол. Присутствовавшие господа сообщили мне, что назначено еще две придворных дамы — госпожа д’О (Элиза) и госпожа де Пиис — и что мне поручено их уведомить, чтобы они назавтра к полудню явились во дворец. Мне сказали также, что Их Величества будут принимать представителей власти с утра, а дам вечером. Господин Дюмануар добавил, что лично я должна находиться во дворце к 11 часам, чтобы быть представленной королеве, а затем уже я представлю ей двух других дам, назначенных служить государыне.

Во время обеда все эти господа были очень любезны и предупредительны со своей новой сослуживицей. Они беспрестанно повторяли, что повезут меня с собой до самого Фонтенбло, — я эту угрозу приняла всерьез, стала отговариваться, на что они отвечали: «Однако же, если бы Император этого пожелал, пришлось бы маршировать!» После обеда мы постарались найти средство развлечь короля в те два вечера, которые он Должен был провести в Бордо; это было тем более трудно, что он не желал или не мог пойти в театр, из-за опасений по поводу того, какой эффект произвело бы его появление там. Я вспомнила, как в Испании мне приходилось слышать, что он страстно любит музыку и каждый вечер исполняет партию в квартете, в котором он играет — или думает, что играет — на альте. Тогда мы решили организовать небольшой инструментальный концерт. Это дело поручили префекту господину Фоше, который, скажем попутно, пребывал в очень дурном расположении духа, поскольку его жена не была назначена в свиту королевы. С этим я ничего поделать не могла. Мне самой эта милость была совсем некстати.

Когда я уже вернулась домой, мне припомнилось, что в Мадриде говорили, будто, когда король музицирует, рядом с ним всегда находится музыкант, привычный исполнять его партию. На самом деле этот заместитель исполнял нужный пассаж, создавая королю иллюзию, будто это он сам играет. Я положила себе прибегнуть к той же уловке, только не разглашая ее, из уважения к Его королевскому Величеству, которому и так уже пришлось много претерпеть.

Назавтра в 11 часов я была во дворце, и господин Дюмануар попросил разрешения войти к королеве, чтобы меня представить. Прежде чем открыть дверь, он обернулся ко мне со словами: «Только не смейтесь!» От этого мне тут же захотелось смеяться, и, право, было над чем, потому что я увидела картину самую удивительную и неожиданную.

Королева Испании стояла посреди комнаты перед большим наклонным зеркалом. Ей затягивали шнуровку. Из всей одежды на ней была только очень узкая и короткая перкалевая юбка да газовая косынка на груди, самой иссохшей, тощей и черной, какую можно увидеть. На седых волосах располагалась в качестве головного убора гирлянда из красных и желтых роз. Королева двинулась ко мне, совершая телом такие движения, какие делают, желая выбраться из корсета; при этом горничная продолжала ее шнуровать. Рядом с королевой находился король в сопровождении нескольких других мужчин, мне незнакомых. Королева спросила у господина Дюмануара: «А это кто такая?» Он ей сказал. «Как ее имя?» — произнесла она. Он повторил, и тогда королева сказала королю несколько слов по-испански, на которые он ответил, что я весьма благородна или мое имя весьма благородно. Затем она завершила свой туалет, рассказывая при этом, что императрица отдала ей несколько своих платьев, потому что она ничего не привезла из Мадрида. Эта степень падения произвела на меня тягостное впечатление. Действительно, на государыню надели платье из желтого крепа с подкладкой из атласа того же оттенка, в котором я узнала платье, бывшее на императрице. Тут всякое желание смеяться меня оставило; я была скорее готова заплакать.

После того как королева была одета, она меня отпустила. Я пошла в гостиную, где нашла Элизу и госпожу де Пиис, и мы вместе стали ждать прибытия представителей местных властей, которых я должна была представлять Ее Величеству. В этот момент через гостиную прошел толстый мужчина с черным пластырем на лбу. Я узнала в нем знаменитого Князя мира. Он грубо прошел мимо нас, не поприветствовав, и мы согласились между собой, что ни лицо его, ни осанка не давали оснований для той благосклонности, которую ему приписывала скандальная хроника.

Гостиные тогда уже наполнились людьми, и королеву известили о начале приема. Я называла ей одного за другим глав корпораций и начальников административных органов начиная с архиепископа, единственного, с кем она заговорила. Господин Дюмануар делал то же самое для короля, который показал себя гораздо любезнее. Когда обход был завершен, мы вернулись в малую гостиную, где королева стала говорить со мной очень громко, прежде всего выразив мне свое беспокойство по поводу отсутствия известий о прибытии Тудо, любовницы Князя мира, а затем сказала, что «она знает, что ее двое сыновей в плену, что это ее вполне устраивает, что с ними никогда не случится столько плохого, сколько они заслуживают, что оба они чудовища и причины всех ее несчастий»^{172}. Все это она выкрикивала очень громким голосом, причем бедняга король не пытался заставить ее замолчать. Меня это приводило в трепет. Наконец она отпустила нас со словами: «До вечера».

Устояв перед уговорами моих сослуживцев по импровизированному двору, которые приглашали меня с ними обедать, я ушла домой и там пересказала мужу речи этой злой матери.

Вечером был малый прием и представление королеве многих незнакомых мне женщин. Госпожа де Пиис называла мне их имена, а я их повторяла королеве. Затем мы вернулись в малую гостиную, где была устроена музыка; сзывая музыкантов, король изо всех сил закричал: «Мануэлито!» Это было имя Князя мира. Королю подали его скрипку; он сам ее настроил, после чего начался квартет, и задуманный мною подставной музыкант играл партию короля, в которой бедный государь все время путался. Затем разнесли мороженое и шоколад, и мы отправились спать.

Назавтра с утра был визит, длившийся четверть часа, а вечером та же музыка. На следующий день, к своей большой радости, я узнала о предстоящем отъезде членов испанской королевской семьи. Префект и архиепископ явились с ними проститься. Затем мы сели в экипаж, чтобы доехать до переправы через реку, поскольку моста тогда еще не было. Там мы нашли уже готовую бригантину, и после переправы я простилась с этими несчастными государями. Бедный король ничуть, как казалось, не понимал своего печального положения. В его поведении совершенно не было достоинства и серьезности. Во время переправы через реку он все время беседовал с моим слугой, находившимся на палубе. Этот добрый немец ни за что не соглашался поверить, что то был король. Он мне потом говорил: «Но, мадам, значит, он ни о чем не печалится!»

Вот вся история моей короткой службы при дворе Карла IV и при особе его ужасной жены-королевы.