Госпожа де Дюрас приехала в Буй, чтобы у нас дождаться мужа, который должен был за ней заехать и отвезти в Дюрас, семейную вотчину, расположенную между Бордо и Ажаном. Они недавно купили замок Юссе, в который госпожа де Керсен, мать госпожи де Дюрас, вложила средства от продажи своего дома на Мартинике. Герцогиня де Дюрас, мать Амеде, добавила к ним 400 000 франков из своих собственных средств. Этот прекрасный дом стоил им 800 000 франков, и это была превосходная сделка.

При встрече с Клер, которую я оставила в Теддингтоне в плену несчастной страсти к ее собственному мужу, я нашла ее совсем другой. Она стала одной из тех, кто задавал тон в антибонапартистском обществе Сен-Жерменского предместья. Не имея возможности выделиться красотой лица, она имела достаточно здравого смысла, чтобы отказаться претендовать на это. Она поставила себе целью блистать умом, что было ей легко, поскольку ума у нее хватало, и способностью делать дела, необходимым качеством, чтобы занимать первое место в том обществе, в котором она жила. В Париже необходимо по каждому вопросу оставлять за собой окончательное решение, иначе тебя раздавят; говоря военно-морским языком, надо подавлять огневой мощью. Ее от природы высокомерный и властный характер более всего приготовлял ее играть такую роль. Я не знаю, внимала ли она когда-нибудь языку более или менее явного кокетства, но я склонна этому верить. Во время своего пребывания в Буе она завязала очень оживленную переписку с господином д’Ангоссом, имея целью утешить его в горе от кончины его жены, урожденной мадемуазель де Шалон. Письма, которые она от него получала — а некоторые из них она мне показывала, — показались мне письмами человека, вполне расположенного к тому, чтобы быть утешенным. Когда я ей об этом сказала, она объявила меня чересчур добродетельной и даже несколько провинциальной. Я полагаю, что по возвращении в Париж она нашла господина д’Ангосса уже в красном камергерском мундире. Как и многие другие, он облекся в него из осторожности. Император говорил: «Я открыл им свои прихожие, и они все туда ринулись». Слова эти не могут показаться вызывающими, поскольку они справедливы и обоснованны.

В течение двух месяцев девочки де Дюрас оставались в Буе без матери, которая уезжала вместе с мужем заниматься делами. Я их любила, как своих детей, и они сохранили добрую память об этом времени своего детства, как они сами мне это часто впоследствии повторяли. Их дружба с моими дорогими дочерьми, Шарлоттой и Сесиль, зародилась тогда и не прекращалась до самой смерти этих двух украшений моей жизни. И та и другая сохранили ко мне дочерние чувства, подтверждение которых я получала при каждом случае. Да найдут они здесь выражение моей живой и теплой благодарности!

В 1805 году я с Элизой — мадемуазель де Лалли — поехала на некоторое время в Бордо. Однажды на службе в церкви Элизу заметил молодой человек, самый замечательный во всем Бордо по своему происхождению, внешности и состоянию, — Анри д’О. Она была очень маленького роста, свежая, как роза, имела превосходные черные волосы, восхитительный цвет лица и прекраснейшие на свете глаза. Наш друг Брукан, пережив финансовые катастрофы, вызванные разорением компании военных поставок, возвратился в Бордо и поселился там на неопределенное время. Он узнал от своих друзей, что Анри д’О в лестных выражениях отзывался некоторым из своих товарищей о юной особе, находящейся на воспитании у госпожи де Ла Тур дю Пен. Как он заявлял, в Бордо ни одна девушка не держалась так прилично и достойно. Он навел справки о нас, о нашем образе жизни, о нашем поведении и пр.

Мой муж, которого назначили президентом нашего кантона, хотя он о том и не просил, поехал тогда в Париж на коронацию. Я написала ему в письме все, что мне рассказали, и он переговорил об этом с господином де Лалли. Тот в это время занимался получением довольно крупного возмещения, выплаты которого ему удалось добиться; эти деньги государство ему задолжало еще со времени восстановления доброго имени его покойного отца и кассации его смертного приговора, что было за три года до Революции. Долг государства был признан Государственным Советом. Но, как и для всех финансовых обязательств, его сумма была сокращена на две трети и составляла теперь только 100000 франков. Наполеон, желавший привлечь господина де Лалли на сторону своего правительства, пожелал, чтобы его требование было полностью удовлетворено. Когда мой муж пересказал господину де Лалли содержание письма, тот без колебаний заявил, что если он получит эту сумму, то отдаст ее своей дочери в день свадьбы. Свое слово он сдержал. Мы устроили так, чтобы провести в Бордо время карнавала и дать господину д’О возможность видеть Элизу на балах в залах прежнего интендантского ведомства, где собиралось приличное общество.

В это время меня постигло большое горе — я лишилась нашей дорогой служанки Маргариты, которую любила, как родную мать. Потерять ее было для меня очень больно. Она оставалась в сознании до последнего момента и перед концом самым нежным образом со мной простилась. У Юмбера и Шарлотты это печальное событие вызвало искреннее горе, и я была очень тронута их чувствительностью. Эта прекрасная женщина заботилась о них всеми силами.