Но вернемся в Буй. Вскоре после того, как мы там поселились, к нам приехала кузина моего мужа госпожа де Морвиль. Она лишилась всего имущества, которым владела во Франции, и средства ее состояли главным образом из пенсии в 40 фунтов стерлингов, которую ей выплачивала Англия. Пенсия была ей назначена как вдове старшего офицера французского флота, который поступил на службу и получил чин в Англии — поступок, заметим мимоходом, довольно скверный. У нее была сестра, муж которой, господин де Вилледон, душой и телом служил Республике. Господин де Вилледон имел несчастье быть дворянином, и жена его была очень хорошего происхождения. Они решили, что должны, как тогда выражались, «внести задаток» Революции, и с этой целью купили поместье госпожи де Морвиль со всем движимым имуществом. Возвращаясь во Францию, госпожа де Морвиль еще полагала, что господин де Вилледон купил ее поместье, чтобы возвратить его ей. Но вскоре она была избавлена от своего заблуждения и получила от своего имущества меньше, чем ничего: 500 или 600 франков ренты, при отсутствии крыши над головой. Мы предложили ей приют. Она приняла его с той сердечной простотой, которая отличает подлинно благородных людей. Не наделенная особым умом, она имела очень возвышенную душу и превосходный характер, лишенный тех мелких неудобств, которые часто нарушают домашнюю жизнь больше, чем подлинные недостатки, когда у человека находится достаточно самообладания, чтобы такие недостатки скрывать. Госпожа де Морвиль нежно любила господина де Ла Тур дю Пена. Будучи на четыре года старше, она знала его с самого детства. У нас ей жилось очень счастливо. Ее единственный сын воспитывался в школе, основанной знаменитым Берком для молодых эмигрантов. Вернувшись из Англии в восемнадцать лет без какого-либо состояния, он записался в полк конных егерей простым егерем по протекции полковника, господина де Ла Тур Мобура. Эту протекцию он получил по инициативе госпожи д’Энен и благодаря посредничеству господина де Лафайета.

Госпожа д’Энен приезжала в Буй несколько раз за те восемь лет, что мы там прожили. В первый свой приезд, который продолжался несколько месяцев, она привезла ко мне дочь господина де Лалли, вышедшую из пансиона госпожи Кампан, и просила завершить ее образование. Мадемуазель де Лалли было около пятнадцати лет. Я с удовольствием приняла ее. Она была милая, добрая, освоила довольно хорошо правописание, музыку и танцы. Что до ума, то его воспитание было совершенно запущено. Я понимала, что порученная мне миссия потребует большого труда и ответственность эта будет для меня нелегкой. Мой муж, тем не менее, убедил меня принять ее, а его желание было для меня законом, против которого у меня и мысли не было возражать. Поскольку у нас было слишком мало средств, чтобы без затруднения взять на себя дополнительные расходы, тетушка пожелала, чтобы господин де Лалли выдал нам на пансион своей дочери сумму, эквивалентную той, что он платил за нее у госпожи Кампан. Принять такое условие показалось мне немного унизительным, но все же мы на него согласились. За господином де Лалли, кроме того, сохранялась забота о приобретении всего, что было нужно для его дочери. Ей не пришлось жаловаться на то, как это все было устроено, и я, со своей стороны, могу сказать, что нам не пришлось об этом жалеть. Занимаясь с мадемуазель де Лалли, я отрепетировала то воспитание, которое позже должна была давать своим дочерям. Мой муж взял на себя преподавание ей истории и географии. Преподавание английского языка, о котором она уже имела некоторое понятие, досталось мне, а учитель моего сына давал ей уроки итальянского языка. Наши общие чтения вслух также пошли ей на пользу. Она очень полюбила моих детей, особенно Сесиль, для которой она стала первой воспитательницей. Очень добрая, характера верного, хотя и несколько скрытного, она хорошо ладила с госпожой де Морвиль, поскольку ни та, ни другая не отличались особым умом. Я недалека от мысли, что обе они питали ко мне чувства, близкие более к уважению и страху, чем к любви. Что бы ни говорили, я не властна. Я никогда не требовала от тех, с кем жила, больше того, что они могли дать. Ссориться «из-за чувств» мне всегда казалось самой абсурдной вещью на свете, если речь не идет о чем-то таком, от чего зависит судьба всей жизни.

Скверное состояние наших дел беспокоило нас не в последнюю очередь потому, что нам с мужем приходилось думать о будущем наших детей. Земля в Буе, от которой осталась только ее территориальная ценность, мало что давала. Война с Англией обратила в ничто цены на вино, особенно на белые вина, которые и так уже в наших краях ценились мало. Их покупали по 4–5 франков за бочку. Мой муж устроил винокурню, чтобы производить о-де-ви^{164}, и вошел в большие расходы, чтобы привести ее в должное рабочее состояние. Но доходов от этой коммерции едва хватало нам на жизнь, а скоро уже надо было думать о будущем сына. Эта мысль все время терзала нас.

Наша тетушка и господин де Лалли писали нам из Парижа, что все те, кого мы прежде знали, встали на сторону правительства. Только что был опубликован конкордат^{165}, и восстановление в правах религии произвело огромное впечатление в наших краях. До этого люди могли присутствовать на службе только в комнатах, если не совсем уж втайне, то по крайней мере так тихо, чтобы не скомпрометировать священника, почти всегда из числа вернувшихся эмигрантов. Так что, когда в Бордо приехал уважаемый архиепископ господин д’Авио де Санзэ, а самозванец исчез без следа, это была безумная радость. Мы имели честь принимать архиепископа у себя в Буе первые два дня после его въезда в епархию. Мы собрали у себя, чтобы его встретить, всех добрых кюре из наших прежних владений, насчитывавших девятнадцать приходов. Большинство из них, недавно назначенные, вернулись из-за границы. Другие прежде скрывались у своих прихожан или в частных домах. Наш святой архиепископ вызвал всеобщее обожание. Его вступление в Бордо было триумфальным. Благодарность, которую испытывали люди, обращалась на великого человека, державшего в своих руках бразды правления. Когда он объявил себя пожизненным консулом^{166}, она проявилась почти единодушным одобрением этого решения со стороны тех, кто должен был за него голосовать.

Вскоре, наконец, в коммунах появились списки, где надо было вписать свое имя и ответить «да» или «нет» на вопрос, должен ли пожизненный консул провозгласить себя императором^{167}.

Господин де Ла Тур дю Пен пребывал в чрезвычайном возбуждении, пока не решился поставить «да» в списке по Сент-Андре-де-Кюбзаку. Я видела, как он в одиночку прогуливается по аллеям в саду, но не позволяла себе вмешиваться в его колебания. Наконец, однажды вечером, он пришел домой, и я с удовольствием узнала, что в итоге своих размышлений он только что написал «да».

Можно заметить, что я несколько смешиваю эпохи. Конечно, я не описываю по порядку все события, наполнявшие те восемь лет, что мы провели в Буе. Шесть месяцев из этого времени были для меня очень приятны. Это были месяцы, когда у нас жила госпожа де Дюрас со своими детьми.

Нашей тетушки тогда с нами не было, что не слишком нас огорчало. Несмотря на свое остроумие, доброту и ту дружбу, которую она питала к своему племяннику — поскольку, по моему мнению, меня она никогда не любила иначе как по ассоциации с ним, — жить с нею было утомительно. Невоздержность ее характера лишала повседневную жизнь всякого удобства. Нужно было разделять ее взгляды на любой предмет. Мы совершенно покорялись ее воле и ее фантазиям, но даже этого не доставало, чтобы обеспечить покой. Когда она находилась в Буе с господином де Лалли, ее властный характер находил себе жертву в нем, что давало нам немного отдыха. Выражаясь вульгарно, она вертела им, как хотела. Хотя она и принесла ему величайшую пользу, поставив свой собственный сильный характер на место того, который должен был бы иметь этот толстяк, представлявший собой лишь набор слов, она все равно делала его несчастным. Она возражала ему во всем, заставляла его работать над серьезными вещами, когда его склонности побуждали его заниматься одними лишь глупостями. На самом деле вкус у него был к этому. Никогда еще не бывало так мало ума в таком грузном человеке.