Я съездила повидать в Ричмонде нашу тетушку госпожу д’Энен. Она была очень раздосадована нашими планами провести какое-то время в Косей с леди Джернингем.
Госпожа д’Энен была чрезвычайно властна, доходя в этом даже до тиранства, и все, что хоть в малейшей степени противилось ее господству, раздражало ее сверх меры. Ее власть осуществлялась главным образом над господином де Лалли, хотя, надо признать, она была ему очень полезна своей решительностью и твердостью. Но соперничества она не выносила, а поскольку господин де Лалли имел неосторожность за те три или четыре месяца, что госпожа д’Энен провела во Франции, съездить в Косей, где развлекался, словно школьник на каникулах, она возненавидела леди Джернингем. Узнав теперь, что ее племянник господин де Ла Тур дю Пен и я собираемся поселиться на полгода у леди Джернингем в деревне, она не скрывала своей досады. Все же, несмотря на свой вспыльчивый и непримиримый характер, госпожа д’Энен была не лишена чувства справедливости. Ей пришлось поэтому признать, что для нас, высадившихся в Англии без средств, было вполне естественным с радостью принять гостеприимство такой близкой родственницы, как моя тетушка Джернингем, и вдобавок пользующейся таким уважением в свете. Госпожа д’Энен и господин де Лалли жили общим домом. Возраст их обоих должен был бы препятствовать тому, чтобы общество нашло в этом совместном житье повод для скандала. Однако же над ней очень насмехались. Госпожа д’Энен, несмотря на свои действительные большие достоинства, не пользовалась всеобщей любовью. Несколько подруг оставались ей верны, но ее характер, раздражительный и вспыльчивый, создавал ей врагов чуть ли не без ее ведома.
После трех дней житья в Лондоне я заключила, что мне не доставит никакого удовольствия оставаться там дольше. Общество эмигрантов, их пересуды, их мелкие интриги, их злословие сделали мне отвратительным пребывание там. Однажды вечером я была у госпожи д’Эннери, подруги и близкой родственницы госпожи д’Энен. Ее дочь, герцогиня де Левис, еще совсем молодая и с большими претензиями, была одной из тех бледных звезд, вокруг которых вращалось всё, что считало себя важным среди эмигрантов. Я там повстречала госпожу де Керсен и мадемуазель де Керсен и узнала, что пылкий аристократ Амеде де Дюрас, такой высокомерный и нетерпимый, не пренебрег 25 000 франков ренты этой молодой особы, родственницы госпожи д’Эннери. Ее мать сумела сохранить состояние, которое имела на Мартинике. Я была на шесть лет старше мадемуазель де Керсен и внушала ей сильный страх, как она сама мне потом сказала.
Отъезд в Косей наконец устроился, к моей большой радости. Леди Джернингем должна была поехать туда вперед нас. Было решено, таким образом, что я на несколько дней поселюсь у своей мачехи госпожи Диллон. Там я с большим удовлетворением узнала, что Эдвард де Фиц-Джеймс берет с собой верховых лошадей. Поскольку у меня была репутация отличной наездницы, он взял для меня дамское седло. Моя мачеха дала мне очаровательное платье для верховой езды, и мы предвкушали прекрасные прогулки.
Из Лондона мы выехали целым караваном: в одной берлине моя мачеха, я с дочерью и сыном, служанка и Флора, мулатка госпожи Диллон, а в другой госпожа де Фиц-Джеймс, Александр де ла Туш и мой муж. Потом еще старая гувернантка Бетси и, наконец, господин де Фиц-Джеймс, его лошади, конюхи и т. д.
Ночевали мы в Ньюмаркете, где проходили знаменитые скачки, которые мне было очень любопытно посмотреть. Мы остались там на весь следующий день. Это был последний день скачек, когда состязались за королевский приз. Мы провели весь день на поле для скачек, и, по счастью, редкостному для Англии, погода была прекраснейшая. Этот день сохранился у меня в памяти как один из самых интересных и занимательных в моей жизни. Наутро мы снова пустились в путь и к ночи приехали в Косей. Это было, кажется, в первые дни октября 1797 года.
Тетушка очень любила детей; она полностью завладела Юмбером. Сразу же после завтрака она уводила его к себе в комнату и занималась с ним все утро, давала ему уроки, заставляла писать и читать по-английски и по-французски. Даже одежда его была предметом ее забот. Привозилось платье, рединготы, белье и прочее — целый гардероб для моих детей. Ко мне она тоже была чрезвычайно добра. Она заметила, что я сама хорошо шью себе платья, и под предлогом приучения к рукоделию моей кузины Фанни Диллон, которая тоже находилась в Косей, приносила ко мне в комнату и предоставляла в мое распоряжение отрезы муслина и ткани всякого рода — этот знак внимания был мне тем более приятен, что я приехала из Франции одетой очень легко для английского климата.
Узнав, что мои дети еще не привиты — вакцина тогда только недавно была открыта, — тетушка взяла это дело на себя и пригласила своего хирурга из Норвича, чтобы выполнить эту операцию. Она окружала нас заботами всякого рода, и время, которое я провела в Косей, было для нас таким приятным, как только можно желать.
Нас было там много. За столом собиралось большое число близких родственников, особенно когда там бывала леди Бедингфельд. Вот кто садился за стол в первые четыре месяца: сэр Уильям и леди Джернингем с тремя сыновьями, Джорджем, Уильямом и Эдвардом, леди Бедингфельд с мужем, Фанни Диллон (дочь лорда Диллона и племянница моей тетушки леди Джернингем), мы с мужем, моя мачеха Диллон с двумя ее детьми, Бетси и Александром де ла Туш, и зятем Эдвардом де Фиц-Джеймсом и еще один наш кузен, Джон Диллон. Не забудем еще мою сестру Фанни, которую называли „маленькая", чтобы отличать от другой Фанни, моей кузины, и гувернантку. Считая доброго шевалье Джернингема и капеллана, это составляло стол на девятнадцать персон. Французский повар был превосходен, и еда обильная, без особых изысков.
Доходы, которыми располагал сэр Уильям, оценивались в 18000 фунтов стерлингов, что в Англии не считается крупным состоянием, но они вполне позволяли ему жить на широкую ногу. Дом был старый, но удобный. Часовня, где служил капеллан, была устроена на чердаке, по обычаю католиков до эмансипации{156}.